Принял к сведению. Не удостоил комментария.

Фырк спрыгнул на стол.

Приземлился неуклюже — задние лапы подломились, он ткнулся мордой в стопку историй болезней и чихнул. Встал, отряхнулся, увидел печенье в руках Вероники и мгновенно утратил всякий интерес к чему бы то ни было, кроме еды.

Вероника положила пачку на стол, и Фырк набросился.

Он хватал печенье двумя передними лапами, подносил ко рту и грыз. Щёки раздувались. Крошки летели во все стороны: на стол, на истории болезней, на колени Вероники, которая села в кресло напротив и наблюдала за процессом.

Я дал ему минуту. Потом сфокусировал Сонар.

Луч вошёл в тело Фырка, и я увидел то, что видел утром, — но теперь без спешки, без тряски скорой и без адреналина, заливающего глаза.

Но вот того, что я искал, — не было.

Искры. Той самой синей, пульсирующей энергии, которая раньше заполняла Фырка от кончиков ушей до кончика хвоста. Которая делала его невесомым, полупрозрачным, способным проходить сквозь стены и летать без крыльев. Искры, которая была его сущностью.

Ноль.

Раньше Фырк для Сонара был сгустком чистого синего света. Сейчас передо мной был зверёк. Просто зверёк, из мяса и костей, с бьющимся сердцем и переваривающимся печеньем.

Я убрал Сонар. Откинулся на спинку стула. Потёр подбородок.

Фырк тем временем доел третье печенье и деловито двинулся по столу к кружке с остывшим кофе. Видимо, планировал сократить путь, потому что направился прямо сквозь неё по привычке.

Керамика встретила его безжалостно.

Фырк врезался носом в стенку кружки. Звонко. Кружка качнулась, кофе плеснул на стол, а бурундук отлетел назад, шлёпнулся на зад и схватился за морду обеими лапами.

— Больно!.. — выдохнул он. — Двуногий, я чувствую боль. Настоящую. Физическую. Тут, — он ткнул лапой в нос. — И холод чувствую. И тяжесть. Гравитацию. Меня к земле тянет, как мешок с картошкой. Раньше я летал! Я проходил сквозь стены! А сейчас я впечатался в кружку!

Он замолчал. Посмотрел на свои лапы.

— Я пустой внутри, — сказал Фырк тихо. И голос его изменился — ушла дерзость, ушёл сарказм, и осталось то, что прячется под ними у всех: страх. — Как будто кто-то вычерпал меня. Была Искра — нет Искры. Я же дух, Илья. Три сотни лет дух. А теперь я… что?

Ворон на спинке кресла шевельнулся. Открыл оба глаза. Посмотрел на Фырка, и во взгляде старой птицы мелькнуло сочувствие.

Я выдержал паузу. Дал Фырку прожить этот момент, не перебивая. Потом сел ровнее, сложил руки на столе и включил режим, в котором работал всегда — диагностика.

— Рассказывайте, — сказал я. — С самого начала. Хронология. Симптомы. Как ты стал куском мяса, пушистый?