За дверью кабинета послышались шаги. Дверь приоткрылась, и в щели я увидел двух солдат в тёмной форме с медными пуговицами. Они встали по обе стороны от двери и замерли.

— Телефонная связь с внешним миром временно приостановлена, — добавил Керим-бей тем же ровным тоном. — Для всех, находящихся в госпитале. Это вопрос безопасности семьи Султана.

Константин открыл рот, и я видел, что он собирается сказать что-то возмущённое, от чего станет легче на душе и хуже в ситуации. Я качнул головой, едва заметно. Константин захлопнул рот.

Гурам стоял рядом со мной, и по тому, как он дышал, я понимал, что он просчитывает варианты. Алексей Павлович прижимал к груди папку со снимками и кривой давления. Лицо у него было спокойным. Он уже считал время, инструменты и риски. Он уже был в операционной.

Я посмотрел на своих. На Гурама, Константина, Алексея Павловича. Троих людей, с которыми я познакомился четыре дня назад в поезде, а сейчас стоял в чужой стране, в закрытом госпитале, под вооружённой охраной, перед операцией, от исхода которой зависела не только жизнь пациента, но, возможно, и наши собственные.

И Ника.

Ника, которая сидит у бассейна в отеле, читает книгу, пьёт гранатовый сок, гладит живот с нашим ребёнком внутри и ждёт, когда муж вернётся. Ника, которая не знает, что муж заперт в военном госпитале, и что телефоны отключены, и что через час он вскроет грудную клетку племянника Султана.

Она будет ждать до вечера. Потом начнёт волноваться. Потом испугается. Побежит в консульство. Или к менталистам Серебряного, если сумеет их найти. Или к местной полиции, которая ничем не поможет.

Я сглотнул. В горле было сухо, и слюна прошла трудно.

— Час, — сказал я Керим-бею. — Мне нужна горячая вода, мыло, чистое хирургическое бельё на четверых, перчатки шестого и седьмого размера, и полный набор для торакотомии. Стернотом, рёберный ранорасширитель, набор для шунтирования, на случай повреждения коронарной артерии. Реанимационный поддон, запас крови той же группы, что у пациента, минимум две дозы, лучше четыре. И анестезиолога. Вашего лучшего.

Керим-бей кивнул.

— Будет сделано, — произнёс он и вышел из кабинета. Солдаты за дверью вытянулись, пропуская его.

Мустафа-бей по-прежнему сидел за столом, и перед ним по-прежнему лежали снимки КТ, белое кольцо панциря вокруг сердца его пациента, которого он лечил восемь месяцев от болезни печени.

Он поднял на меня глаза. В них я прочитал то, чего не ожидал, благодарность. Не за диагноз. За то, что я не сказал ни слова о его ошибке при Керим-бее. За то, что доказательства легли на стол молча, без комментариев и без обвинений.