Керим-бей поставил фонарь на стол. Руки у него больше не дрожали. Они стали неподвижными.

— И что Мустафа планирует сделать сейчас? — спросил он.

Я повернулся к нему.

— Введёт препарат, имитирующий остановку сердца. Калий, суксаметоний, любой деполяризующий агент, который на вскрытии будет неотличим от естественной гиперкалиемии у пациента с почечной недостаточностью. Потом скажет, что русские врачи допустили ошибку при декортикации, повредили стенку желудочка, истощённое сердце не выдержало нагрузки. Идеальное прикрытие. Двенадцать османских лекарей лечили Кемаль-пашу восемь месяцев и сохранили ему жизнь. Приехали четверо русских, залезли в грудную клетку, и пациент умер на столе. Виноваты иностранцы.

На экране Мустафа-бей отложил кусачки и потянулся за иглодержателем. Начинал ушивание мягких тканей. Ассистент подавал нитки. Медсестра складывала использованные инструменты в лоток.

Всё выглядело нормально. Послеоперационная рутина. Тридцать минут до закрытия раны.

Тридцать минут, в течение которых Мустафа-бей мог достать шприц и ввести содержимое в центральную вену пациента, лежащего под наркозом с открытым венозным доступом, и никто из ассистентов даже не задал бы вопроса, потому что профессор Мустафа ибн Халиль был Богом в этом госпитале.

Я повернул голову к своей команде.

Они стояли полукругом у мониторов. Гурам, Константин, Алексей Павлович. Лица их были серыми от усталости и зеленоватыми от света экранов, под глазами у всех троих лежали тёмные круги. Но при этом они отрывали взгляда от мониторов, пристально наблюдая за происхоящим.

Двое суток в поезде, бессонная ночь с пациентом, четырёхчасовая подготовка и двухчасовая операция. По совокупности нагрузок каждый из них давно заслужил койку с капельницей и двенадцать часов сна.

Вместо этого они стояли в тесной мониторной комнате чужого госпиталя, в чужой стране, и сторожили чужого пациента.

— Спасибо, — сказал я.

Они быстро посмотрели на меня, а потом снова вернули взгляды к мониторам.

— Вы поняли меня без слов. В операционной. С самого начала.

Алексей Павлович опустил подбородок. Одно короткое, ровное движение, подтверждающее то, чего он за два часа операции не произнёс вслух.

Керим-бей перевёл взгляд с меня на троих русских врачей и обратно.

— Не понимаю, — сказал он. — Что значит «без слов»? Что именно они сделали?

Пауза длилась секунду, пока я подбирал формулировку, потому что-то, что собирался сказать, меняло статус нашей четвёрки в глазах Керим-бея с «приглашённых иностранных врачей» на «группу магов, проводивших тайную операцию внутри османского государственного учреждения».