На пороге Мустафа-бей остановился. Солдат, шедший сзади, легонько толкнул его в спину, но профессор упёрся ногами и обернулся.

Он посмотрел на меня.

Лицо у него было серым, и вся авторитетная осанка, вся наработанная за десятилетия профессорская броня куда-то ушла, и остался немолодой мужчина с провалившимися глазами, который понимал, что его жизнь только что разделилась на «до» и «после», и «после» будет очень коротким. В Османской империи за покушение на жизнь члена правящей семьи полагалась смерть, и никакой профессорский титул этого приговора изменить не мог.

Он смотрел на меня секунды три. Потом отвернулся, и солдаты увели его за двери.

Тяжёлые створки закрылись.

В операционной осталась тишина. Ассистент Мустафы стоял у стены, где стоял всё это время, и лицо у него было неподвижное, с остекленевшими глазами, мозг отказывается обрабатывать увиденное и уходит в защитный ступор. Медсестра у раковины держала руки под струёй воды и не замечала, что вода давно течёт мимо уроненного зажима.

Я повернулся к ассистенту.

— Коллега, — сказал я по-русски, и Гурам перевёл мгновенно. — Промойте центральный катетер настоящим гепарином. Пятьсот единиц в пяти миллилитрах физраствора по стандартному протоколу. После промывки переведите пациента в палату интенсивной терапии. Постоянный мониторинг: ЭКГ, давление, сатурация, диурез. Ничего не вводить без согласования со мной или с Керим-беем.

Ассистент моргнул. Слова доходили до него с задержкой. Потом он кивнул, и его руки потянулись к лотку с инструментами.

Гурам подошёл к монитору и проверил показатели. Давление сто двенадцать на семьдесят два, пульс шестьдесят шесть, сатурация девяносто шесть. Кемаль-паша был стабилен, и сердце, освобождённое от известкового панциря, работало ровно и уверенно. Каждый удар перекачивал кровь, которая наконец могла вернуться из печени без препятствий, и где-то в глубине брюшной полости восемнадцатилитровое озеро асцитической жидкости начинало медленно, по капле, рассасываться.

Мы вышли в коридор.

Керим-бей стоял в дальнем конце, у окна, и разговаривал с двумя офицерами из своей охраны. Рядом с ним, у стены, сидели на корточках обе медсестры из операционной и анестезиолог. Руки у них не были связаны, но по позам было понятно, что уйти им не позволят. Один из солдат стоял в двух шагах, придерживая карабин за ремень, и смотрел на них.

Алексей Павлович прислонился к стене рядом со мной. Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и потёр переносицу. Жест усталости, в которые уместились катетеризация, операция на открытом сердце и предотвращённое убийство.