— Понял.

— Вентиляция приоритет. Сердце ты держишь, а дыхание у него ушло.

— Понял.

Чёрное вечернее платье у Зиновьевой задралось почти до колен, по подолу шла белая пенная полоса от того, что она встала коленом в чужую слюну. Она этого не замечала. У неё было лицо ассистента-диагноста на разборе сложного случая, ровное и сосредоточенное, и я в эту секунду понял, что Александра Зиновьева в платье от дорогого портного работает точно так же, как в халате у меня в Диагностическом центре. Платье ничего не меняет.

Я оглянулся в поисках Грача.

Грач стоял в трёх метрах от меня, в стороне от центра событий. У него на лице была та самая холодная, сканирующая маска, какую я у него видел только однажды — когда он проходил конкурс в Диагностический центр. Сейчас эта маска работала на меня. Грач медленно водил глазами по бегущей толпе, и я видел, как он вычленяет.

В толпе у бокового выхода молодой мужчина в белом фраке вдруг стал валиться вбок. Глаза у него закатились, ноги подломились. Никто из бегущих рядом этого не заметил — все смотрели только на двери.

Грач увидел.

Он сделал три быстрых шага наискосок, прошёл сквозь толпу как нож сквозь масло, перехватил падающего за плечи, опустил его на пол не на спину, а на бок, в безопасную позу, и придержал ему голову, чтобы тот не разбился затылком о мрамор. Увидел падающего человека, увидел знакомые симптомы — пену, закатившиеся глаза, конвульсии — и сделал то, что делает любой ординатор-первогодник, когда видит у соседа атипичный приступ. Перехватил, уложил, удержал.

Но падал он у Грача под рукой как агент. Седьмой.

Я повернулся к Нике.

Кристина с Артёмом отошли к скрипачу. У Ники остались Наталья Игоревна и теперь больше никого.

Наталья Игоревна уже работала. Она стояла за спиной Ники, обхватив её одной рукой за пояс, и тащила её спиной вперёд к запасному выходу.

Лицо у Натальи Игоревны больше не было лицом провинциальной библиотекарши. Это было лицо агента категории «А-плюс» из Москвы. Лишь бы и по ней не прошелся ментальный удар.

Ника сопротивлялась, но не вырывалась. Она понимала, что вырваться нельзя, но она упиралась пятками, и я видел, как она оглядывается на меня, на скрипача, на лежащих агентов, на залежащую Зиновьеву в перепачканном платье. Лицо у Ники было, какого я никогда не видел, жёсткое, сухое, с теми же скулами, что у её отца перед операцией.

«Полевой медик» Орлова, ныне Разумовская, рвалась обратно в зал.

Я поймал её взгляд через десять метров паники, но не сказал ничего вслух. Я только посмотрел на неё и одной мыслью, одной короткой и самой плотной мыслью, какая у меня осталась без сонара, передал ей всё.