— Двуногий, — прошелестел в моей голове Фырк, напряжённо, как натянутая струна, — он не врёт. Этот старый козёл верит в то, что говорит. Каждое слово. Я чую.

— А Серебряный? — спросил я вслух, кивнув на хрипящую фигуру на полу. — Он тоже часть вашего проекта?

Демидов посмотрел вниз, на Серебряного, с выражением преподавателя, обнаружившего под партой списывающего студента.

— Игнатий — досадная помеха. Талантливый менталист, спору нет, но ограниченный. Он видит мир через призму Канцелярии, а Канцелярия — структура мёртвая, бюрократическая, неспособная на…

Хрип на полу прекратился.

Я заметил это на полсекунды раньше Демидова, потому что мой натренированный слух автоматически фиксировал изменения в паттерне дыхания у лежащего человека. Секунду назад Серебряный хрипел ровно, с частотой четырнадцать-шестнадцать в минуту. Теперь хрип оборвался.

И Серебряный встал.

Не так встаёт человек, минуту назад получивший ментальный удар по черепу. Не цепляясь за стену, не переваливаясь через бок, не ища опору трясущимися руками. Серебряный встал одним движением, плавно, как поднимается из воды ныряльщик, оттолкнувшись от дна. Он выпрямил спину, провёл ладонью по брюкам, стряхивая пыль с колена, и повернулся к Демидову лицом.

Кровь между пальцев оказалась не кровью. На правой ладони у Серебряного лежала раздавленная тонкостенная ампула, из которой по коже расплылось тёмно-красное пятно. Бутафория. Театральная кровь, медицинского качества. Такими пользуются на учениях МЧС и в Канцелярии — при имитации ранений.

Лицо у Серебряного было спокойным. Ссадина на скуле никуда не делась, грим пожилого джентльмена потёк ещё сильнее, но под этим гримом проступило то, чего я не замечал за весь вечер. Серебряный улыбался. Тонко, краем рта, и левая бровь у него приподнялась на миллиметр — так он выглядел, когда знал ответ раньше всех в комнате.

У Демидова дрогнула лисья улыбка. Впервые за всё время нашего знакомства она скукожилась, как бумага, поднесённая к огню.

— Вы действительно предсказуемы, Павел Андреевич, — сказал Серебряный, и голос у него был ровный, сухой, и в нём не осталось ничего от измотанного, еле стоящего на ногах человека. — Вы так любите чувствовать собственное превосходство, что всегда оставляете жертве время на осознание поражения. Вам мало победить. Вам нужно, чтобы побеждённый понял, кто его победил. Это ваша главная слабость, Павел Андреевич, и я на неё весь и был расчёт сегодняшнего вечера.

Демидов отступил на полшага. Рука в лайковой перчатке потянулась к карману фрака.

— Вы думали, я поведу Илью Григорьевича в вашу ловушку вслепую? — продолжил Серебряный, и каждое его слово звучало как удар метронома. — Глушилка у двери. Дверь, которой здесь не было. Лампы, гаснущие по коридору. Вы использовали этот сценарий в Нижнем Новгороде в девяносто восьмом году, против магистра Ревякина. Тогда сработало. Ревякин был один. Я — нет.