Гурам тяжело вздохнул и отодвинул чашку.

— Для нашего брата это вершина, — произнёс он. — Я в Тифлисе работаю хирургом уже двадцать два года и сделал полторы тысячи операций. Хороший хирург. Жена, трое детей, старшая в университете. Если бы я получил эту должность, мои внуки учились бы в лучших клиниках Европы. Мои ученики получили бы доступ к тем архивам, которые сейчас закрыты для всех, кроме придворных.

Он замолчал и повернул чашку на блюдце. Фарфор тихо скрипнул.

— Поэтому я здесь, — закончил Гурам. — Поэтому мы все здесь.

Марина положила ладонь на руку мужа. Алексей Павлович накрыл её пальцы своими и продолжил ровным голосом:

— Пациент, Кемаль-паша. Троюродный племянник Султана. Молодой, ему тридцать шесть лет. До болезни, он был полевым командиром конной гвардии, крупный мужчина, здоров как конь. Год назад у него начались отёки на ногах. Через три месяца раздулся живот. Ещё через два его перевезли в Измир, во дворцовую клинику, и с тех пор он оттуда не выходит.

Алексей Павлович достал из внутреннего кармана пиджака сложенные листки и разложил их на скатерти.

— Это выписка, — сказал он. — Та самая. Читайте.

Я взял листки. Бумага была тонкой и текст на ней шёл двумя столбцами: турецкий слева, русский перевод справа. Перевод был грамотным, медицинская терминология точной, и я читал быстро, глотая строчки профессиональным взглядом.

Гурам наклонился через стол.

— Я вам скажу проще. Мужчина тридцати шести лет, рост сто восемьдесят два, текущий вес пятьдесят один килограмм.

— Пятьдесят один, — повторил я. — При ста восьмидесяти двух.

— Скелет, обтянутый кожей, — подтвердил Гурам. — Кахексия третьей степени, мышечная атрофия, подкожный жир отсутствует полностью. Руки и ноги как палочки. Рёбра считаются через рубашку. Но живот гигантский. Асцит, по оценкам местных, от восьми до двенадцати литров свободной жидкости в брюшной полости.

— Печёночная недостаточность, — сказал Константин, вклиниваясь в монолог Гурама, и его указательный палец заходил по скатерти, рисуя невидимую схему. — Классический финал. Альбумин в крови, восемнадцать граммов на литр при нижней норме тридцать пять. Билирубин общий, сто сорок при норме до двадцати. Он жёлтый как лимон. Склеры, кожа жёлтые, моча цвета тёмного пива. Протромбиновое время растянуто до тридцати секунд, кровь почти не сворачивается. Холинэстераза на дне. Печень не работает.

Константин перевёл дыхание и продолжил:

— Местные лекари откачивают ему жидкость из живота проколами. Лапароцентез, стандартная процедура: троакар в переднюю брюшную стенку, дренаж, за час сливают шесть-семь литров. И вот тут начинается безумие. После каждого лапароцентеза у него давление падает до сорока на ноль, пульс улетает за сто пятьдесят, он теряет сознание и впадает в печёночную кому на двое-трое суток. Каждый раз. Словно эта жидкость ему нужна и без неё он не может жить.