На стенах висели карты. Империя во всей ее красе — от западных границ до восточных рубежей. В карты были воткнуты красные булавки. Хаотично? Нет, не хаотично. Муром, Владимир, Кострома, Ярославль… Очаги эпидемии. Зараза расползалась как чернильное пятно по промокашке. Они следили за этим в реальном времени.

У камина стоял массивный дубовый стол. Старинная работа, искусная резьба по дереву. Но это был не музейный экспонат. Столешница была испещрена царапинами, пятнами от чернил, кругами от горячих чашек. Это был рабочий стол.

И за этим столом сидели трое. Три фигуры, выхваченные из полумрака пляшущим светом камина. Три серых кардинала, правящих Империей из этой уютной, прокуренной комнаты.

Я ожидал увидеть многое, но только не это.

* * *

Муром. «Золотой Фазан»

Рука Анны Витальевны Кобрук держала бокал с белым вином с той элегантной небрежностью, которая приходит только с годами практики.

Не мертвой хваткой уставшего человека, ищущего забвения в алкоголе, а легким, почти воздушным прикосновением женщины, позволяющей себе редкий момент чистого, незамутненного удовольствия.

Вино было хорошим — рислинг, с легкой кислинкой и терпким медовым послевкусием. Такое не подают в больничной столовой. Такое подают в «Золотом Фазане» — самом дорогом ресторане Мурома, где столик нужно бронировать за две недели, а счет равняется месячной зарплате среднего лекаря.

Но сегодня Анна Витальевна могла себе это позволить. Впервые за… сколько? Три недели? Месяц? С начала этой проклятой эпидемии время слилось в один бесконечный кошмар из умирающих пациентов, истерик родственников, бюрократических баталий и отчаянных попыток удержать больницу на плаву.

Сегодня она выглядела не как измотанный главврач провинциальной больницы. Темно-синее шелковое платье подчеркивало фигуру, которую она обычно прятала под бесформенным белым халатом.

Волосы, всегда собранные в строгий, неумолимый пучок, мягкими волнами ложились на плечи. Даже морщины, те самые «гусиные лапки» в уголках глаз, казались не следами хронической усталости, а отметинами мудрости и жизненного опыта.

— … и представь, Анна, — голос напротив нее звучал с той интимной теплотой, которую слышали лишь немногие. — Они проводят допрос, и вдруг их главный следователь — здоровенный болгарин с усами как у Буденного — падает в обморок! Оказывается, он сам по ошибке выпил настойку белладонны, которой хотел опоить подозреваемого!

Корнелий Фомич Мышкин рассмеялся — не холодным, режущим смешком инквизитора, которым он пугал подследственных, а искренним, почти мальчишеским смехом.