Невероятно, девушка пришла на свидание со своей бутылкой водки! Но из песни слова не выкинешь… была у неё водка.

В итоге, продал Ваня всё, что было у него в коробе и нисколько не пожалел, оно того стоило.

«Ах-х, как легко будет теперь пустой короб тащить, ремешок плечи не будет резать» — пронеслось в голове.

И вдруг… Катеринушка погрустнела и тихо сказала:

— Потешились и полноте. Ничего не возьму, кроме вот этого бирюзового перстенька, на память по тебе. Не хочу и не буду без тебя, сердечного дружка, нарядная ходить.

И Ваня понял, пора от приятных игрищ переходить к серьёзному:

— Э-э-э, постой-ка грустить, Катеринушка! У отца своего, знаю, ты любимое дитя, а мне будешь, просто, любимая невестушка! И вот тебе моя нерушимая клятва: нынче уж «дохожу», опорожнится короб, приду домой на Покров и сразу тебя, душа-зазнобушка, поведу в Божью церковь под венец, жди!

Катя подняла на него глаза, в которых дрожали слёзы, и кивнула — тихо, едва заметно.

— А если не дождусь? — прошептала она. — Вдруг высватают?

— Не допущу! — твёрдо сказал Ваня. — Я Тихоныча с собой возьму, вдвоём мы любую сватовскую делегацию переговорим. Да и отец твой меня знает: я хоть и коробейник, а человек честный. Ну почти… — он кривовато усмехнулся. — По крайней мере, с тобой.

Она снова рассмеялась, и этот смех, лёгкий и звонкий, будто смыл с его души всю тяжесть дороги и все его сомнения.

— Ладно, коробейник, верю, — сказала Катя, пряча перстенёк за пазуху. — Только не опаздывай на Покров. А то я ведь тоже упрямая, дальше ждать не буду.

Они посидели ещё немного, слушая, как где‑то вдалеке ухает филин, а над полем медленно разливается ночная прохлада. И когда луна поднялась высоко…

В общем, они поладили! А что и как у них при этом происходило, знала только глубокая ночь и высокая спелая рожь, которая, свято храня эту тайну, к утру уже вся распрямилась!

Офенская ярмарка

'Эй, Федорушки! Варварушки! Отпирайте сундуки!

Выходите к нам, сударушки, выносите пятаки!'

— Эва, Тихоныч! — утром Ваня растормошил своего старшего товарища, заночевавшего в стогу свежего пахучего сена на поле под селом. — Похиляем на ширманку ширговать, ширговля востмарить немияшит! (Пойдём на ярмарку торговать, торговля ждать не будет!)

— Я уж думал, ты пропал! — спросонья проворчал старый Тихоныч, почему-то на русском. — Спал ли ты вообще ночью, торговец хренов? Ты как торговать-то с утра собираешься, коли бабой и водкой от тебя за версту разит?

— Да я тут ситцы ночью продавал! Обмыли маненько, — хохотнул Ваня, тоже переходя на русский, — Ничё, на Том Свете отосплюсь, добре всё будет, кваску вот выпью — и как новенький.