И вскоре, вся эта офенская «музыка» дала свой обычный результат…

Начались рьяные толки баб, вдруг, ставших словно бы пьяными. Они вырывали товар из рук друг-друга, будто боясь, что он исчезнет, а из секретных мотков появлялись спрятанные там медные грошики. Две снохи одного тестя расцарапались в кровь за особо пёструю ленту. На одну из них, вострую Феклушку, раскудахталась её свекровь. Так размахивала руками, что едва не сбила с прилавка шкатулку с булавками. Но потом от неё досталось и самим офеням:

— Принесло же вас, мошейников! Вот уж подлинно напасть! Жадные, как попы-кутейники, из села бы вас колом!

А сама так и тянулась к румянам. Но это ладно, пустые бабские угрозы, а вот старый Тихоныч так божился из-за каждого гроша, что даже привычный ко всякому Ваня ёжился…

«Пропади моя душа… Чтоб тотчас же мои очи лопнули… Чтобы с места мне не встать… Провались я…»

Но это срабатывало и покупки совершались одна за другой.

«Не торговец, а удивление! — подумал набожный Ваня, — Как ему божиться-то не страшно… А вдруг сбудется⁈»

И потихонечку, полегонечку, офенская ярмарка выдохлась, товар почти весь раскупили, а довольные бабы в новеньких платках разошлись по домам. Офени ещё немного потоптались, помузицировали, а потом быстро свернулись и тоже пошли своим путем.

За селом они остановились и честно поделили барыши…

— Ох-х славно, Тихоныч, ты торгуешься! — сказал напарнику Ваня, перекрестившись на храм. — Что ж не весел?

— В день теперя не отплю́ешься… Как еще меня бог прощает? Опять осквернил ложию уста… Но ведь не обманешь, не продашь! — отвечал старый Тихоныч, тоже долго крестясь на храм. — Одно надёжит: кабы приходилися в строку все речи продавцов, все они давно бы провалилися. До единого купца… Сквозь сырую землю-матушку провалились бы… эх-х!

— Знаешь, Тихоныч, — сказал Ваня, глядя вдаль, на дорогу, что уходила за горизонт, — я нынче на Покров сюда вернусь. Хочу жениться.

Старик посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул:

— Давно пора. Только смотри, чтоб не передумал. Дорога, она ведь меняет людей.

— Не передумаю, — твёрдо сказал Ваня. — Эта дорога — последняя.

Так и вышло! Смерть уже ждала их за поворотом этой их последней дороги. Но сейчас они пошли по ней дальше, каждый думая о своём.

* * *

И на этом рассказ о любви Вани и Катеринушки обрывается. Оборвал его сам Некрасов. Дальше в ней уже не про любовь, а про то, из-за чего поэма «Коробейники» была запрещена цензурой.

Если коротко, Ваню и Тихоныча на болоте одним выстрелом убил и ограбил полоумный закобякинский лесник Давыд Петров, «насадив их как двух уток на шомпол». Взял тысячу рублей, огромную сумму. Дорога — она не только про ярмарки и поцелуи. Она ещё и про тех, кто поджидает в тени.