— Дорогая, — услышала она знакомый баритон и почувствовала, как крепкие руки нежно обнимают ее плечи. — Я вижу, ты на своем излюбленном месте. И как обычно задумчивая. Тебя что-то тревожит?

— Я боюсь…

— Чего же? Тебе кто-то угрожал?

— Нет, что ты! Конечно, нет. Просто я пыталась понять, что же с нами будет дальше и ничего хорошего в голову не приходит.

— Тебя беспокоит война? Но ведь пока все хорошо. Да, есть потери, но мы контролируем ситуацию, а через год все будет окончательно решено.

— С Германией. — Она тяжело вздохнула. — Как мне ее жаль. Группа каких-то никчемных фанатиков со своими бредовыми идеями. Признаться, тогда, в двадцатые, никто и не мог даже подумать о том, что эти клоуны станут во главе государства. Но встали…

— Они и не смогли бы занять лидирующие позиции, если бы не деньги наших заклятых друзей.

— Из Америки?

— В том числе, — усмехнулся Тухачевский. — Ты, наверное, хорошо помнишь, тот ужас, который устроили фанатики в России сначала пятом, а потом в семнадцатом и далее годах. Везде, где ступает их нога, остается только кровь, боль и страдания. И самое неприятное то, что этим, идейным деньги поступали примерно из тех же источников, что и нацистам.

— Но зачем?

— Чтобы добиться мировой гегемонии. Ведь сейчас на нашей многострадальной планете идет увлекательная феодальная распря из которой сможет выйти только один победитель, которому достанется вся власть и вся слава объединителя планеты. А любые революционеры и бунтовщики приводят только к одному — ослаблению конкурентов. И всегда приводили, а потому с удовольствием поддерживались иностранными «доброжелателями».

— Глупости какие… — покачала она головой. — Неужели из-за глупых амбиций миллионы людей должны умирать?

— Миллиарды, — поправил ее Тухачевский. — Это не первая и не последняя война. И еще много землян сложит голову в борьбе за единение.

— Но зачем⁈ Неужели нельзя жить в мире и возделывать свой огород? Или каждый второй мнит себя Александром Македонским, на деле являясь тщедушным Раскольниковым?

— Такова природа человека, — лишь пожал плечами маршал. — Понимаешь, пока человечество возится на своей планете, оно не выходит за стадию эмбриона. Мы вылупимся из этой икринки только когда начнем осваивать новые планеты и системы. До тех пор мы вынуждены терпеть сражения за какой-то маразм вроде идеи избранной расы или всеобщего равенства.

— А что плохого во всеобщем равенстве? — Насторожилась Ольга.

— Только то, что оно невозможно. Физически. Одна девушка родилась умной, другая красивой, третья и красивой, и умной, а у четвертой беда — и смотреть не на что, и в голове ветер гуляет. Думаешь, они равны? Формально, да. Но по факту — нет. Ни разу. Мы все рождаемся разными. И с этим ничего сделать нельзя. А если еще к этому добавить социальные различия, родителей-то не выбирают, и просто обстоятельства жизненного пути, то разброс получается очень серьезный. — Тухачевский хмыкнул. — Почему, как ты думаешь, одним математика дается легко, а другие страдают, бесплодно стараясь ее освоить?