— Казённое, говорите? Было. Давно. Изба для приезжих, при императоре Александре ещё построили. Только она лет десять как сгнила и завалилась. Никто к нам не ездит, денег на ремонт не выделяют. — Он развёл руками. — Так что сами понимаете.
— А где же нам ночевать? — Катя растерянно посмотрела на меня.
Староста поднялся, кряхтя, подошёл к окну.
— Есть у нас тут одна женщина, Рудольфовна. Бабка старая, одинокая, живёт на краю деревни. Дом у неё большой, комнаты пустуют. Она пускает иногда проезжих, за небольшую плату. Или за помощь по хозяйству. Я ей скажу, она вас примет.
Он взял со стола керосиновую лампу, зажёг.
— Пойдемте, провожу. А то стемнеет совсем, не найдёте.
— Кстати, насчет стемнеет… — переспросил я, вспоминая недавние белые ночи Питера. — Вроде же…
— Белые ночи? — угадал мои мысли старик. И хмыкнул. — Тут место странное. Говорил уже вам. И белых ночей не бывает. Темно — хоть глаз выколи. Отъедешь от деревеньки нашей пару километров — светло. А чем ближе — тем темнее. Вот такая аномалия.
Мы вышли на крыльцо. Лес за деревней чернел сплошной стеной. Где-то далеко ухнула сова.
— А машина? — спохватилась Катя. — У нас водитель там, в лесу застрял.
— Доедет, — махнул рукой староста. — Я тут еще буду, дождусь его. Если припоздниться — у себя в администрации размещу, на тахте.
Мы пошли по тёмной улице мимо спящих изб, мимо собак, которые даже не залаяли — только проводили нас настороженными взглядами.
Староста Петрович шагал впереди с керосиновой лампой, освещая дорогу. Жёлтый свет выхватывал из темноты покосившиеся заборы, заросшие палисадники, и вдруг — каменную ограду, за которой угадывались очертания церкви.
Я замедлил шаг. Церковь была старой, явно заброшенной. Крест на куполе покосился, окна забиты досками, в щелях — чернота, густая и непроглядная.
— Давно закрыта? — спросил я, кивая на ограду.
Петрович остановился, поднял лампу повыше, осветил крест.
— Да уж лет пятьдесят, поди. Священник последний помер, нового не прислали. Да и не ходят сюда. Место нехорошее.
— Нехорошее? — подала голос Катя, прижимаясь ближе.
— Ну да, — пожал плечами старик. — Усадьба еще эта, — староста махнул рукой куда-то в темноту. — Вон там, за леском. Барина того старого, про которого мы вам писали.
Я встрепенулся. Разговор про манускрипты сам шёл в руки.
— Расскажите, Владимир Петрович, — попросил я. — Что за барин? Где нашли книги?
Староста вздохнул, переложил лампу в другую руку и пошёл дальше. Мы заторопились следом.
— Давно это было, — начал он, глядя себе под ноги. — Лет восемьдесят, а может, и больше. Жил тут барин, Григорий Львович его звали. Богатый был, знатный. Усадьбу себе отгрохал — загляденье. Парк, пруды, оранжереи. В гости к нему из самого Петербурга приезжали. Конечно, не барин настоящий, не помещик — ушло уже то время. Но… это мы его так за глаза называли, повадки у него такие остались, барские.