Кот вздрогнул, шмыгнул куда-то.

За маленьким окном уже светало, но солнце ещё не поднялось — серый, предрассветный сумрак висел над деревней.

Оделся я быстро, насколько позволяла теснота и холод. Вчерашний разговор с Арчи казался почти сном, но, спустившись вниз, я увидел кота, который уже оккупировал лежанку возле печи. Он лежал, свернувшись клубком, и делал вид, что спит, но одно ухо подрагивало — следил за происходящим.

Арчи, какого хрена!

— Ваш кот? — буркнула Рудольфовна.

— Наш, — кивнул я.

Катя вопросительно глянула на меня.

— Мой кот, — поправился я. — Взял с собой, в командировку. Оставить не с кем было. Извиняюсь, что без предупреждения. Он просто…

— Хороший кот, — кивнула хозяйка. — Пусть будет.

Я облегченно выдохнул. Сел рядом с Катей.

— Ты взял кота в командировку⁈ — спросила она шепотом.

— А почему бы и нет? — нервно улыбнулся я. — Дома ведь один пропадет.

— А если убежит? Кто за ним следить тут будет? Нам некогда — нам ведь работать нужно…

— Катя, не переживай. Кот умный, никуда он не убежит и не денется, — последние слова я произнес с нажимом, злобно поглядывая на Арчи. Тот понимающе кивнул.

— Делай как знаешь, — отмахнулась Катя и отвернулась.

Выглядела она сонной. Перед ней дымилась миска с чем-то, похожим на кашу, и кружка с травяным чаем.

Рудольфовна стояла у печи, помешивая что-то в чугунке. Движения у неё были скупыми, точными, без лишних жестов. Она поставила передо мной такую же миску — каша с кусочками сала, рядом ломоть чёрного хлеба и кружка.

— Ешьте, — коротко сказала она и отвернулась.

— Спасибо, — ответил я. Старуха даже не кивнула.

Мы принялись есть молча. Каша была на удивление вкусной — густая, наваристая, с каким-то травяным привкусом, который странно сочетался с салом, но в целом было съедобно.

— Подскажите, — решил я попробовать завязать разговор, — давно вы тут живёте?

— Давно, — ответила она, не оборачиваясь.

— А в усадьбе той бывали? Ну, где манускрипты нашли?

— Бывала. Не ходите туда.

— Почему? — вмешалась Катя.

— Место нехорошее. Барин тот, Григорий Львович, злой был. И после смерти злость его осталась.

Она снова отвернулась к печи. Больше вопросов мы задавать не рискнули.

В сенях заскрипела дверь, и в избу вошёл староста Петрович. Все тот же тельник, сдвинутые на лоб очки и папироска в зубах.

— Ну что, командированные, с добрым утром! — воскликнул он. — Выспались? Позавтракали? Рудольфовна, чайку налей, промёрз я.

— Сам налей, — буркнула старуха, но чайник подвинула.

Петрович плюхнулся на лавку, налил себе кружку, с наслаждением отхлебнул.

— Я по поводу усадьбы. Как поедите — пойдём покажу, куда идти. Там недалеко, минут двадцать ходу.