Я уже взялся было за дверную скобу, собираясь уйти, когда голос Старки остановил меня.

— Погоди, Сеня, — окликнул он. — Ты думаешь, я просто артачусь да тебя отговариваю? Ты ведь, дурья башка, многого не знаешь, молодой ишшо, глупый, наглый. Поди себя самым умным мнишь, а остальных дураками. Тебя повяжут на первом же полтиннике.

Порылся где-то в недрах своих необъятных карманов и извлек на свет тускло блеснувший кругляш. Настоящий серебряный целковый.

— Гляди сюда. И слухай обоими ушами враз.

Старка небрежным движением подбросил монету, и та, сверкнув в свете коптилки, упала плашмя на маленькую стальную наковальню.

Дзы-ы-ынь!

Звук был чистый, высокий, долгий. «Хрустальный», можно сказать. Он висел в воздухе, дрожал, пел, не желая затихать. Это был голос благородного металла, который ни с чем не спутаешь.

— Слышишь? — прищурился лудильщик, поднимая монету. — Так поет серебро. У него голос есть. Звонкий, долгий.

Он спрятал рубль обратно и посмотрел на меня как на несмышленыша.

— А твой сплав… Свинец с оловом, поди… Знаешь, как он звучать будет? Как мокрая тряпка об стену. Или как плевок. Глухо. Бум — и все.

Старка постучал костяшкой пальца по свинцовой чушке, лежавшей на столе. Звук вышел тупой, ватный.

— Свинец — металл мертвый, вязкий, он звук в себе гасит. Олово немного звонкости добавит, но настоящего серебряного голоса ты не добьешься никогда.

Он назидательно поднял палец.

— Любой лавочник, Сеня, даже глухой как тетерев, первым делом монету на прилавок бросает. Это в плоть въелось. Услышит глухой стук — сразу городового кликнет. На крупных монетах, на рублях и полтинниках, ты погоришь сразу. Мгновенно.

Я молчал, переваривая услышанное. А ведь он прав. Черт возьми, прав. Про звон я как-то не подумал.

— Спасибо за науку, Осип, — глухо произнес я. — Учту.

— Значит, про рубли забудь, — подытожил Старка, видя, что урок я усвоил. — А вот мелочь…

Он порылся в кармане и выудил горсть темных, потертых кругляшей.

— Мелочь. Гривенник, пятиалтынный, двугривенный…. Вот их подделать — дело плевое. В них и так серебра-то кот наплакал, остальное — медь. Оттого они и звенят глухо, как горох в бочке, и чернеют быстро, и затираются так, что орла от решки не отличишь. На них мало кто смотрит, особенно на рынке, в грязи да суете.

Слушая мастера, я мотал на ус: логично. Мелочь — это действительно выход.

— Но тут другая беда, Сеня, — прищурился лудильщик. — На рубле навар большой. А на гривеннике? Чтобы заработать, тебе их надо тысячи отлить. Тысячи! Это завод нужен. А сбывать как? Придешь ты к купцу с мешком новеньких пятаков — он сразу неладное почует. Скажет: откуда у голодранца столько мелочи одной чеканки? И свистнет городового.