— Какое еще дело? — буркнула уже без всякого кокетства. — Денег у тебя, я вижу, нет, раз ты тут соловьем заливаешься.

— Денег нет, — признал я. — Зато есть перспектива. Хочешь серьги? Золотые. Дутые, тяжелые, чтоб мочки оттягивали.

Зрачки Пелагеи расширились. Я попал в точку.

— И главное, — добавил я шепотом, вбивая последний гвоздь, — представь, как Анфиска на них смотреть будет, да и другие. Они ж от зависти лопнут. Позеленеют и удавятся. Будешь ходить королевой, а они — слюни глотать.

Пелагея сглотнула. Жадность боролась в ней с недоверием и явно побеждала по очкам.

— Брешешь, — сипло выдохнула она, но руки непроизвольно потянулись поправить платок, словно примеряя невидимые украшения. — Откуда у тебя, голодранца, рыжье? Украл поди?

Она вдруг спохватилась, вспомнив, что надо вести себя как подобает относительно честной женщине.

— Чего надо-то? — Она демонстративно уперла руки в бока. — Ты мне зубы не заговаривай. А ну как я сейчас крикну, будошника позову? Скажу — вор залез, узлы какие-то тащит!

Это был дешевый понт. Если бы хотела позвать — уже орала бы.

Я даже бровью не повел. Спокойно пожал плечами и сделал вид, что собираюсь поднять свой узел.

— Зови, — равнодушно бросил я. — Дело твое. Только серьги тогда не тебе достанутся. А какой-нибудь другой… более сговорчивой даме. А ты с носом. И без денег, и без золота.

Я выдержал паузу, глядя на нее с легкой насмешкой.

— Ну так что? Будошника кликай, или поговорим как взрослые люди?

Пелагея еще пару секунд сверлила меня взглядом, пытаясь найти подвох, но алчность в ее глазах уже зажгла огоньки. Серьги перевесили.

— Ладно, балабол. — Она шумно выдохнула и плюхнулась обратно на табурет. — Твоя взяла. Говори, чего надо. Только если обманешь…

— Не обману, — отрезал я, придвигая к себе другой табурет. — Слушай внимательно. Мне нужно знать, как у ваших «господ» утро начинается. По минутам.

Пелагея хмыкнула, потянулась за новой папиросой.

— Да как обычно. Скука смертная.

— Конкретнее. Кто когда встает, кто когда уходит. Кухарка есть?

— Фекла-то? Есть, конечно. Баба старая, вредная, но дело свое знает. Она ни свет ни заря вскакивает. Печь растапливает, самовар ставит.

— А из дома выходит?

— В шесть как штык, — кивнула Пелагея, выпуская дым в потолок. — На рынок бежит. За молоком парным, за булками к Филиппову, мяса свежего на обед присмотреть. У майорши пунктик — чтоб все с пылу с жару было.

— И долго ее нет?

— Да с час, не меньше. Пока дойдет, пока со всеми торговками перелается, пока сплетни соберет…

Я подался вперед. Сейчас будет самое важное.