Я смотрел на ее оскал, на эту щербину, через которую она цедила угрозы. Пелагея баба крикливая, ушлая. Начни я сейчас права качать — визг поднимет такой, что хоть святых выноси. Да и нужна она мне для дела.

Медленно выдохнув, расслабил плечи и позволил губам растянуться в ленивой, нагловатой ухмылке. Тон сменил мгновенно — с делового на вкрадчивый, бархатный.

— Чего ты кипятишься, красавица? — промурлыкал я, делая шаг вперед.

Подошел вплотную.

— Такой женщине, как ты, — я скользнул взглядом по ее смуглому лицу, задержавшись на губах, — о деньгах думать вредно. От жадности, знаешь ли, морщины появляются, кожа сереет. Тебе о любви думать надо. О страсти.

Пелагея опешила. Она ждала ругани, оправданий или мольбы, но никак не этого. Секунду смотрела на меня, хлопая ресницами, а потом расхохоталась, запрокинув голову и бесстыдно демонстрируя выбитый зуб.

— Ишь ты, жених выискался! — фыркнула она, выпуская струю дыма мне в лицо. — Гляньте на него, люди добрые! Молоко на губах не обсохло, а туда же. Клинья подбивает! Женилка-то выросла?

В ее смехе уже не было злобы. Ей стало весело. Льстило, что парень, пусть и молодой, смотрит на нее как на бабу.

Я не отступил. Наоборот, наклонился еще ближе, почти касаясь ее уха.

— А ты проверь, — шепнул я с многозначительной ухмылкой. — Небось понравится. Мал золотник, да дорог. И в деле я, уж поверь, не мальчик. Удивить могу.

Глаза Пелагеи заблестели масляным блеском. Она млела. В этом убогом быту, среди пьяни и грязи, даже такой флирт был как глоток вина.

Она игриво пихнула меня кулаком в плечо, но отходить не стала.

— Ой, смотри, шкет… — протянула она, и голос ее стал тягучим, с хрипотцой. — Доиграешься ты с огнем. Мой Рябой узнает — он тебе ноги-то из задницы повыдергает. Он у меня мужик сурьезный, с фартовыми ребятами ходит. Ревнивый — страсть! Увидит, что ты тут хвост распушил — на лоскуты порежет.

— Рябой — это аргумент, — согласился я, не меняя тона. — Но мы же с тобой люди интеллигентные. Зачем ему знать, о чем мы тут шепчемся? Верно? — И подмигнул ей, чувствуя, что лед тронулся. Агрессия ушла, сменившись бабьим любопытством и снисходительностью. Теперь можно было переходить к делу.

— Твой Рябой где-то там ходит, фартит, — небрежно отмахнулся я, словно речь шла о соседском коте. — А я — здесь. Прямо перед тобой. И не с пустыми руками, а с предложением.

Резко отстранился. Игривая ухмылка сползла с моего лица. Вся лирика кончилась. Началась коммерция.

— Дело есть, Пелагея. Реальное. Не за спасибо.

Девица насторожилась. Перемена в моем поведении была слишком резкой, и ее уличный инстинкт сработал мгновенно. Она прищурилась, втягивая щеки.