— Именно так, — эхом отозвался учитель. — Мы одни.

В комнате повисла тишина. Спиртовка давно погасла. Спица смотрел на нас во все глаза, переводя испуганный взгляд с меня на учителя.

Владимир Феофилактович поднял на меня глаза. В них плескалась такая безнадежность, смешанная с робкой, почти детской надеждой, что мне стало не по себе.

Внутри шевельнулось холодное понимание: я вписываюсь в блудняк космического масштаба. Одно дело — кормить свою десятку пацанов, воруя по мелочи и хитря. И совсем другое — тянуть на горбу целое учреждение, ставшее изгоем. Это не авантюра, это каторга.

Но отступать было поздно. Я сам сюда пришел. Сам назвался груздем.

— Что делать… — повторил я, поднимаясь со стула.

Подошел к окну, глянул на темную улицу. Там, внизу, текла сытая, равнодушная жизнь столицы. А здесь, наверху, решалась судьба сотни гаврошей.

Я резко повернулся к учителю.

— Доставайте бумагу, Владимир Феофилактович. И карандаш. Будем считать, сколько стоит жизнь.

Пока Владимир Феофилактович судорожно искал бумагу, его жена, тенью скользнув к столу, поставила перед нами стаканы. Чай был светлый, едва закрашенный, и от него пахло веником. Сахара, разумеется, не полагалось.

Я сделал глоток горячего пойла, просто чтобы смочить горло.

— Благодарствую, — кивнул я Анне, которая тут же испуганно отступила в тень, к своей печке.

Учитель опустился на стул напротив, положив передо мной чистый лист и огрызок карандаша. Вид у него был такой, словно он готовился писать завещание.

— Значит так, — взял я инициативу в свои руки, не давая ему времени на новые причитания. — Слезы утираем, включаем голову. Первая задача — прокорм. Завтра утром дети проснутся голодными.

Владимир Феофилактович горестно кивнул.

— Я смогу достать муки, — произнес я уверенно, хотя в голове пока был только набросок плана. — Ржаной, самой дешевой, обдирной. И крупы какой-нибудь — перловки или пшена. Мешка три-четыре на первое время.

— Три мешка? — Учитель поднял на меня глаза, полные недоверия. — Но, Сеня, это же огромные деньги! И как ты… на себе принесешь?

— Это мои заботы, — отрезал я, мысленно уже прикидывая. — Мяса не обещаю — это сейчас роскошь непозволительная. Но жир найдем. Постное масло, сало дешевое. Капусты бочку. Пустых щей наварим — горячее в живот, уже жить можно. С голоду не пухнут, когда щи есть.

Учитель слушал, и в его взгляде читалась смесь надежды и ужаса перед масштабом моих обещаний. Но тут его осенило.

— Сеня, это все чудесно, это спасение… Но кто готовить будет? Аграфена, кухарка наша, сбежала первой, как только жалование задержали. Прачки ушли. Я же, простите, яичницу с трудом жарю, а Анечка… — он покосился на жену, — она слаба здоровьем. Наварить щей на сто душ — это же каторжный труд! Там котлы неподъемные!