— Значит, гибель Донны для тебя ничего не значит? Скольким беззащитным девушкам ты отрубил голову во времена буйной юности?
Лицо д’Трувиа окаменело. Рука, скользившая вдоль меча, замерла. Он поднял вмиг потяжелевший взгляд на Оливию и произнёс:
— Я дворянин, хоть и младший отпрыск безземельного рыцаря. Поднять руку на слабого — преступление против чести. А Донна… конечно, она не заслужила случившегося с ней. Но такова жизнь. Люди умирают, особенно если хватают оружие в драке без соображения, как им махать, и лучшее, что мы могли для неё сделать, — это отомстить. Её душа порадуется, глядя на муки ублюдков во тьме.
Точильный камень вновь заходил по лезвию. На секунду мне показалось, что Оливия извинится перед ним, но она лишь вздёрнула подбородок и напустила холодный вид. И всё-таки в глубине глаз девушки поблёскивало раскаяние, когда она сказала:
— Правитель, гонящий прочь друзей, рискует встретить торжествующих врагов в одиночестве.
— Главное — уметь отличать настоящую верность от ряженого предательства, готового воткнуть нож между лопаток, не так ли, госпожа?
— Или, если не хватает опыта отличать первое от второго, доверить прикрывать тыл тому, в ком уверена наиболее.
Чем больше я слушал их разговор, тем больше терялся в нём. С другой стороны, их диалог не предназначался для чужих ушей, поэтому внутри нарастало смущение, будто от вторжения в интимную область, где у посторонних нет права находиться. Чувствуя, как горят пятки от желания очутиться в другом месте, я отошёл подальше и сжал рукоять меча, извлекая из неё уверенность для себя. Но теперь спасённые люди представали передо мной бесконечно далёкими, пришельцами, с которыми на краткий период свела судьба, чтобы никогда не пересечься вновь.
Их образ мышления, заботы и опыт радикально отличались от того, к чему я привык на Земле, и от этого с головой захлестнуло ощущение беспомощности, потерянности и одиночества. Никогда мне не наладить с ними мосты. Никогда не постичь целиком мотивы их поступков. Если бы Вербер подскочил ко мне и рубанул наотмашь посвежевшим клинком, я бы не удивился: кто знает, какие мысли побудили бы его на убийство?
Упадническое настроение усилилось громким бурчанием желудка и последовавшей за ним резью. Остатки завтрака я выблевал давным-давно, а голод притупили валявшиеся повсюду трупы. Однако человек способен привыкнуть к совершенно диким условиям. Организм всегда берёт своё.
Седельные сумки с коня сняли, когда ставили его в упряжь, и оставили лежать у колеса кареты. Я покопался в одной, извлёк полоску вяленого мяса и принялся жевать, старательно задирая голову, чтобы не видеть побоища. Потом навернул круг вокруг экипажа. Один раз нога наступила в мягкое, податливое; я опустил глаза и увидел, что стою на отрубленной руке. Живот сердито заурчал, предупреждая о готовящемся спазме, и я пнул конечность вдаль. Человек в силах привыкнуть ко многому, но вот чего он точно не перенесёт, так это длительного голодания. Настало время, когда омерзение следует задвинуть в дальний ящик и быстрее заработать челюстями.