Опора на новообращённых мусульман свидетельствует, что трудностей и значительного сопротивления оставалось ещё много. В 1838 году султан-реформатор Махмуд II, выступая перед студентами на открытии своего нового медицинского училища, всё ещё счёл нужным оправдываться за включение французского языка в программу:
Вы будете изучать научную медицину по-французски… цель моя, заставляя вас учить французский, не в том, чтобы обучить вас французскому языку; она в том, чтобы преподать вам научную медицину и мало-помалу перенести её в наш язык… а посему усердно трудитесь, перенимая медицинские познания от ваших учителей, и старайтесь постепенно усваивать их на турецком и давать им хождение в нашем языке…. [74]
Этими замечаниями султан затронул одну из центральных проблем всего процесса вестернизации. Даже в 1838 году, когда была произнесена эта речь, число турок, серьёзно владевших западным языком, оставалось ничтожно малым. Значительная часть обучения в школах, и даже команд, отдаваемых техническими советниками в вооружённых силах, проходила сквозь призму перевода. Переводчиками в основном по-прежнему были местные христиане, и их присутствие скорее усиливало, чем ослабляло преграду. Быть обучаемым или получать приказы от франка и без того было плохо. Ещё хуже становилось, когда его наставления или команды передавались через греческого или армянского толмача, чей привычный облик и выговор не внушали уважения турецким слушателям.
По многим причинам мусульманским студентам необходимо было учить иностранные языки. Цель состояла в том, чтобы они приобретали полезные знания — медицинские, технические, научные и военные — и не более того.
Но такие границы провести трудно. Кадеты, а позже и студенты учили французский и приучались смотреть на французов и других европейцев как на учителей. К середине XIX века знание европейского языка стало необходимым орудием для честолюбивых молодых мусульман, стремившихся к карьере на государственной службе, и Переводное бюро присоединилось к армии и дворцу в качестве одного из путей к отличиям и власти.
IV. Средства и посредники
Мусульмане были ближайшими соседями европейцев, с которыми они делили — или которые оспаривали друг у друга — средиземноморский бассейн и многое другое. Большинство старейших исламских земель долгое время входило в состав Римской империи и, как и Европа, унаследовало греко-римское и иудео-христианское прошлое, равно как и наследие более отдалённой древности.[75] В культурном, расовом и даже религиозном отношении у них было гораздо больше общего с европейским христианским миром, чем с более далекими цивилизациями Азии и Африки, и можно было бы ожидать, что они знают о нём больше. Однако на деле средневековый железный занавес между исламом и христианством, по-видимому, свёл культурные обмены к минимуму и сильно ограничил даже торговые и дипломатические сношения. Мусульманский мир обладал собственными внутренними путями сообщения по суше и по морю и, таким образом, не зависел от западных маршрутов и служб. Мусульманская цивилизация, гордая и уверенная в своём превосходстве, могла позволить себе презирать варваров-неверных в холодных и убогих землях севера, и для средневекового мусульманина из средиземноморских стран европеец, по крайней мере к северу и западу, был фигурой более далекой и загадочной, чем индиец, китаец или даже житель тропической Африки.