Тридцать первого числа, к вечеру, я досказывал ему про черпак.
Он повернул голову.
Вся голова оставалась в бинтах, а он повернул её на голос, медленно, с остановкой, и остался так лежать, ко мне.
Я досказал про черпак до конца. Про то, что Спиридоныч выбил его молотком на пеньке за три вечера и что первым делом стукнул себе по пальцу.
Полина в тот вечер ничего мне не сказала. Только, проходя, переставила мой табурет к стене, чтоб не мешал в проходе.
Глава 18
Первого сентября Витька влез в окно раньше обычного и объявил, что в школу не идёт.
— Так школы и нету. Вы в ней лежите.
— А учиться вы как будете?
— В правлении, с октября. Мамка говорит, парты перетаскают. — Он выложил на подоконник четыре огурца и стал их равнять по росту. — Мне гильзу.
Гильзы у нас за месяц так и не завелось ни одной, зато Мелешко в тот день расстался наконец со своей немецкой монетой — выменял на перочинный нож без одной щёчки, и потом трое суток объяснял палате, что нож ему нужен по хозяйству, а монета не нужна вовсе.
Заговорил Пётр на другой день, после обеда.
Голос у него вышел такой, будто им долго скребли по железу. Первое слово я не разобрал, второе тоже, а на третьем он сам остановился и попробовал сначала.
— Где я?
— В станичном госпитале. Тут школа раньше была.
— Какое число?
— Второе сентября.
Он полежал.
— Врёшь.
— Да правда второе. Тебя одиннадцатого августа привезли.
Дальше он молчал так долго, что я решил — опять отрубился. Потом бинты на подушке шевельнулись, и он спросил, кто говорит.
— Соколов.
Тут молчание вышло другого сорта, длиннее прежнего. Тётя Груша прошла по проходу с бачком, стукнула им о табурет, кому-то на дальней койке велела не валяться поперёк.
— Соколов, — повторил он наконец. — Сокол, что ли?
— Он самый.
— Ты-то как сюда.
Я объяснил коротко: нога навылет, ладони, лежу с одиннадцатого, хожу с двадцать первого. Про остальное не стал.
Он спросил про свою машину. Я ответил, что ее нет. Спросил про Гаврилова — Гаврилов жив, привёз дырки и перебитую тягу. Из тех, кто ещё не пришёл в тот день, я назвал себя и его. Он это переварил и больше в тот день не сказал ничего.
Мелешко продержался сутки.
— А ты знаешь, кто тебя приволок? — объявил он через проход, с воодушевлением, будто раздавал подарки. — Он вот и приволок. Ночью, по земле, на шёлке. Сам с дыркой в ноге. Мне сестра рассказывала, а ей санитар.
За ширмой у Петра стало очень тихо.
— Мелешко, — я поднялся с табурета.
— А чего? Дело хорошее.
— Дело хорошее. Но ты лежи потише.
— Лежу, — обиделся Мелешко. И его снова понесло рассказывать про таки, что в балке у них тогда стояло четыре машины, из которых две головных и одна с рацией.