Вечером Гуреев забрал у меня адрес отца Соснина и переписал в свою тетрадь.
Писать он собирался сам. Жестяную коробку из-под чая, с китайцем на боку, он при этом держал под локтем и в неё не заглядывал.
— Давай-ка сядь, — велел он мне. — Расскажи про него что-нибудь.
— Да я его четыре дня знал.
— Вот эти четыре дня и расскажи.
Я рассказал про Кинешму и про то, как он спрашивал, можно ли брать в полёт варежки поверх перчаток.
В землянке в тот вечер топили жарко, и было тесно, потому что набилось человек двадцать.
Лукин достал гармонь — в первый раз с тех пор, как Пахомыч склеил ему мех. Играл он тихо, вполсилы, и никто не подпевал, кроме Кузьмина, который подпевал себе под нос, не разжимая губ. Двое спали сидя, привалившись к стенке, и один из этих двоих был Голубь.
Ерёма сидел с тетрадкой у самой печурки и рисовал свою звезду.
Он теперь ставил четырнадцать кружков по памяти и не сбивался, и надписывал номера, и заодно чертил рядом какую-то схему с крестиками, про которую сказал, что это подача воздуха и что он ещё не разобрался.
— Слышь, Сокол. А после войны такие делать будут? Или другие?
— Другие.
— Это точно?
— Совсем другие. — Я стянул унт и стал разбираться с портянкой, которая сбилась ещё на второй посадке. — Ты только не спрашивай, какие.
— А ты откуда знаешь?
— Так уж всегда бывает.
Он подумал и записал что-то ещё, а Лукин перешёл на другое, и Кузьмин наконец разжал губы.
Глава 23
Первые дни декабря я летал на чужой машине.
Мою после тридцатого закатили в дальний капонир и разули. Винт погнуло на всех трёх лопастях, створки смяло гармошкой, снизу обшивку содрало до нервюр метра на полтора. Кондрат обходил её кругом, щупал и что-то считал на пальцах.
— Неделю, командир.
— А если не неделю?
— Тогда полторы.
Ведомого мне Батя дал на второй день: снял Барабаша от Захарыча и поставил ко мне.
Захарыч из-за этого опять остался пустой. Ведомого он ждал с августа, с тех пор как Гаврилова отдали Воронову, всю осень ходил при Бате и только двадцать восьмого дождался своего, а тут его забрали через неделю. Он трижды за эти дни напомнил Бате, что ведущий без ведомого называется по-другому, и на третий раз Батя ответил, что фамилий у него в списке ровно столько, сколько есть.
Мне отдали машину Тищенко, ту самую, на которой он в ноябре ходил с отнимающейся ногой. Педали Тищенко подгонял под свою больную ногу, а подушку клал в два раза толще моей, и первые два вылета я сидел в этой машине, как в чужом пальто.
Про воздушный мост нам сказали второго.
Фанерку Бате к декабрю сменили: Заболотный выпилил новую из ящика от приборов, обстрогал края и притащил лично, и первые дни Батя писал на ней аккуратно, как в тетради, а потом всё пошло по-старому.