— Ты чего удумал?! Ты куда пополз, дурья твоя голова?
— К окну.
— Чего ты в окне забыл?
— Воздуху.
Она меня подняла, ругаясь, дотащила, свалила на койку и укрыла до подбородка, будто мне было пять лет.
Полина пришла на крик, посмотрела на промокшую повязку и полезла в папку.
— Крови много потерял, вот тебя и носит, — она писала, не поднимая головы. — У нас один такой в июле на крышу залез. Тоже за воздухом.
— Полина. Тот, у окна. Он из нашего полка.
Карандаш остановился.
— Какого — вашего?
Я назвал номер. Назвал фамилию комполка и почтовый ящик, и она всё это записала, переспросив цифры дважды.
— Сообщат?
— Напишем. — Полина закрыла папку. — Только ты имей в виду, как оно ходит. Пока туда, пока обратно, пока найдут, кому отдать. У нас в июне на одного трижды писали.
Глава 17
Ногу мне разматывали через день, и это было главным событием суток.
Возили в перевязочную на носилках: каталка в госпитале имелась одна и береглась для тяжёлых. Брались вдвоём — Вахрушев здоровой рукой под плечи, тётя Груша за ноги — и всю дорогу препирались, кто идёт быстро и кто кого дёргает.
Перевязочная помещалась в бывшей учительской. Окно там завесили марлей от мух, мухи всё равно набивались, потому что дверь хлопала поминутно. На столе лежала клеёнка, вытертая по углам до белизны, рядом стоял таз, куда бросали снятое.
Гуляева работала молча и быстро.
Сначала отмачивала, потом брала пинцет с длинными губками и вынимала из раны тампон. Тампон был с мазью, от которой несло дёгтем, и шёл он не сразу, а с потягиванием, будто из ноги тащили корень. В этом месте я всякий раз переставал дышать, и Гуляева всякий раз говорила одно и то же:
— Дыши. Не дышишь — хуже.
— Я дышу.
Я держался локтями за края стола, потому что ладонями держаться было нечем: их содрало стропой в ту ночь, и новая кожа сидела на них внатяг. Входное отверстие на бедре вышло аккуратное, выходное с пятак, и зарастало всё это изнутри, снизу вверх, как положено, только медленнее, чем мне хотелось. Гуляева наклоняла мою ногу к свету, заглядывала с торца и мурлыкала под нос что-то без мотива.
Мух на марле я насчитывал двенадцать. Иногда четырнадцать.
— Хорошо идёт, — объявила она, закладывая свежий тампон. — Грануляции чистые. Везучий ты, лейтенант.
— Мне бы поскорее.
— Всем бы поскорее. — Пинцет звякнул о таз. — Через неделю по палате пойдёшь. Через две — во двор. Побежишь — не обещаю.
Обратно я ехал мокрый, и трясло меня после этого с полчаса. Зато потом наваливался голод, злой и чистый, и обед я выхлёбывал до дна, выскребал углы миски и оглядывался, не осталось ли где. Тётя Груша просто наливала вторую, если было что налить, и ворчала на всю палату, что вот этот вот выест госпиталь до стропил.