Уснул я раньше, чем Дудкин закончил.
Глава 27
Мороз после середины января встал такой, что стёкла в палате заросли льдом до половины.
Печку топили с семи, но все равно понизу тянуло, и Дудкин спал в валенках поверх одеяла. Истопник объяснял это каждому одинаково: дрова, мол, сырые, березняк рубили в декабре, а сушить его негде и некому.
Восемнадцатого вечером у тарелки собрался весь этаж.
Передавали про Ленинград — что блокада прорвана и что войска двух фронтов соединились южнее Ладоги. Диктор читал медленно, с перечислением, и в этот момент все замерли. Внизу, на первом этаже, кто-то заплакал в голос, и на него никто не обернулся.
Мещеряков выслушал до конца.
— Коридор.
— В смысле?
— Пробили коридор. Узкий. — Он перевернул страницу книги, что читал сейчас. — По нему теперь и повезут, и по нему же будут бить.
Играть в домино меня втянул Дудкин.
Кости были самодельные, выпиленные из доски и обожжённые по точкам гвоздём, и от долгого употребления залоснились. Играли на подоконнике, подстелив газету, вчетвером: Дудкин, я, сосед из угла с обмороженными пальцами и сапёр.
Сапёра звали Фёдор Лукич, и до этой недели он лежал лицом к стене.
За домино он повернулся к нам весь и оказался человеком, который считает вслух всё подряд: ступеньки на лестнице, ложки в бачке, шаги от койки до двери. Ходил он тяжело, приволакивая, и в первый же вечер сообщил мне, сколько у нас коек, сколько занято и сколько раз за ночь скрипит третья справа.
Обыграл он нас четырежды подряд.
Кости он держал веером, не глядя, и знал, что вышло и что осталось, и на пятой партии Дудкин обиделся и заявил, что так неинтересно. Мещеряков от своей койки посмотрел на нас поверх книги.
— С сапёром не садись.
— Поздно.
— Ты и с завхозом сел.
Крыть было нечем. За две недели меня предупредили дважды, а толку.
Ставили на сахар и на папиросы, а мои папиросы уходили в общий котёл просто так: о том, что не курю, знали с третьего дня.
Фёдор Лукич выигранное складывал в тумбочку и не трогал. Копил.
К окулисту меня записали второй раз на двадцатое.
Таблицу я выучил накануне: её тут и правда знали многие. Продиктовал мне ходячий из третьей палаты, за две папиросы, путаясь на седьмой строке и с готовностью начиная сначала. Два вечера я повторял её перед сном и был собой доволен.
Старик показывал не подряд.
Он ткнул указкой в шестую строку, потом в третью, потом опять в шестую, но с другого конца, и я споткнулся на втором знаке. Секунды три он смотрел на меня поверх нижних очков.
— Заучили?
— Есть такое.
— Вы двадцать восьмой по счёту. — Он положил указку и сел. — Первый был в сентябре, из миномётчиков. Он мне её наизусть и в обратную сторону читал.