Обычные вести. Я слушал одним ухом.
Прадед про такое не рассказывал. Про сбитых рассказывал, про горелых, про то, как страшно, а про это — как лицо кроят стеклом от своего же фонаря — нет, не помню, чтоб рассказывал. Может, и было у кого. У него самого — нет. Лицо у прадеда, сколько его на карточках помню, было целое. Гладкое, без меток.
Кондрат уехал под вечер. Демьян попросил перечитать ему письмо, я перечитал, он послушал и велел приписать поклон свояку, хотя со свояком был в ссоре с довоенных времён из-за той самой козы.
Я лежал, глядел одним глазом в бревенчатый накат и слушал, как за брезентом стонут, зовут, везут новых. Где-то далеко, за балкой, ухало.
Пластину я положил под подушку. Доточу. Когда-нибудь.
Глава 11
В полк меня вернули на исходе второй недели.
Швы сняли ещё в медсанбате, повязку размотали, и лицо жило открыто, на воздухе. По краю рубца стягивало и чесалось так, что руки сами лезли — фельдшер за это гонял дважды. Правый глаз видел как прежде. Левый косил на свет, слезился к вечеру.
Комиссию я прошёл в тот же день. Врач попался пожилой, из тыловых, с жёлтыми от табака пальцами; он повертел мне голову к окошку, велел следить за карандашом, а под конец этим же карандашом ткнул в рубец.
— Больно?
— Тянет.
— Тянуть будет долго. Полгода, год. Потом обвыкнешься, забудешь, что он у тебя есть. — Он черкнул в бумаге, подул на перо. — Годен. Летай.
Годен. Я и не сомневался, фельдшер всё сказал наперёд ещё в землянке, а всё равно отпустило, когда услышал.
На стоянке меня встретил Кондрат. Стоял у моей машины, будто и не отходил от неё эти две недели: вылизал, зачехлил и стерёг. Увидел, крякнул, пошёл навстречу, вытирая руки о ветошь. На лицо глянул коротко, мельком — в землянке нагляделся.
— Здоров, командир.
— Здоров.
— Ласточка ждёт. — Он похлопал по борту, как хлопают по крупу. — Гонял через день на прогреве, чтоб не застоялась. Патрубки перебрал. Ленты набиты, третью коробку Клавка сулила, да ей верить…
— Дадут слетать?
— Батя велел облетать, покуда без задания. — Кондрат сунул ветошь в карман, потом вынул и стал перетирать пальцы по одному. — Ты поел бы сперва. Тощий стал, как из плена. Там старшина кашу держит.
Кашу я съел две порции и мог бы третью, да старшина стоял над душой и глядел, как я выскребаю котелок. Лежал в медсанбате со мной ездовой с перебитой ключицей и все две недели рассказывал про кобылу, которая под бомбёжкой не шарахалась, а только уши прижимала. К концу второй недели кобылу знал весь барак.
А вот спал я там по десять часов и просыпался не от лица, а оттого, что затекала рука.