— Криво будет, — сказал хирург, не отрываясь. — Красиво тут не сошью, парень. Тут не до красоты. Главное — стянуть, чтоб срослось да не загнило. Заживёт — рубец останется. Через всё лицо. Ты не девка, переживёшь.

— Переживу.

— Вот и молодец. — Он завязал последний узел, отрезал нить. — Повязку носи, не сдирай, не мочи. Дней через десять сниму швы, коли доживёшь. — Он усмехнулся. — Следующий!

Отлёживался я в землянке при медсанбате, в двадцати шагах от перевязочной. Кормили, меняли повязку, кололи от заражения — тем немногим, что было. Лицо под бинтом жило своей жизнью: горело, дёргало, чесалось так, что руки сами лезли, и я подкладывал под щёку ладонь, чтоб во сне не расчесать. Что там делается, я не видел, и это, пожалуй, к лучшему. Знал одно: криво. Хирург зря не скажет.

Есть при этом хотелось зверски. На вторые сутки, как отпустило, я подъедал свою пшёнку и половину чужой, потому что сосед мой по нарам своей не доедал. Молодому телу было наплевать на лицо: ему давай, оно растёт.

Сосед был танкист, механик-водитель, сержант, звали Демьяном. Руки у него были замотаны по локоть — горел и вылезал через люк последним — и лежал он навзничь, потому что на боку кисти немели. Разговаривал Демьян много, начинал издалека и до конца доводил редко: заведёт про то, как их подожгли под самой посадкой, а через две фразы уже про то, что жена его Дуся в позапрошлом году выменяла на базаре козу, и коза оказалась порченая, и вот с той козы всё у них и пошло наперекосяк.

— Слышь, лётчик. Ты грамотный?

— Грамотный.

— Напиши мне. Руки вот. — Он приподнял свои белые култышки и снова уронил. — Второй месяц молчу. Она ж там думает невесть что.

Бумагу выпросили у писаря, карандаш был мой. Диктовал Демьян торжественно, будто в присутствии начальства: «Здравствуйте, многоуважаемая супруга моя Евдокия Тимофеевна, а также детки Валентина и Николай, кланяюсь вам низко из действующей армии». Дальше торжества хватало строчки на три, потом он сбивался и начинал по-человечески: чтоб Дуся не давала соседу телегу, потому как тот её в прошлый раз вернул со сломанным задком, и чтоб Валька не бросала школу, хоть школы там, поди, и нету, и чтоб пимы сушила у печи, а не на печи, а то спекутся.

— Про руки не пиши, — велел он в конце.

— А чего написать?

— Напиши — царапнуло малость. Полежу да вернусь. — Он подумал. — И припиши, что кормят хорошо.

Кормили не хорошо, но я приписал.

Вечером ходячий боец с газетой читал вслух сводку, и вокруг него собирались все, кто мог сесть. Читал он плохо, спотыкался на фамилиях, зато громко. Слушали молча. Потом двое заспорили, где именно проходит теперь линия, и один чертил пальцем по одеялу, а другой говорил, что тот чертит не туда, потому что был там сам и знает.