Я стоял и не находил, что ответить.
— Товарищ капитан. — Голубь шагнул вперёд. — Разрешите.
— Ну.
— Соколов пошёл за ведущим второй пары, чтоб его оттуда вытащить. Он это в эфир доложил, я слышал. Не за сбитым пошёл.
— Я слышал тоже, — Батя не отвёл глаз. — Оттого и разговариваю с вами, а не пишу. Пиши я сейчас — писал бы про самовольный уход за линию с оставлением прикрываемых. Это, Воронов, называется по-другому и рассматривается в другом месте. Ты знаешь, в каком.
— Знаю.
— Обоим по взысканию, причина — в журнале. — Батя отвернулся, потом остановился. — И вот ещё что. У меня в полку девятнадцать машин и семнадцать лётчиков, и завтра работа. Не будь этого — пошло бы бумагой, а не журналом. Идите.
Пётр дошёл до капонира, сел на снарядный ящик и стал стягивать шлемофон, и стягивал его долго, потому что руки у него ходили ходуном.
— Ты чего за мной попёрся.
— А ты как думаешь?
— Не надо было.
— И что теперь?
Он сидел, свесив руки между колен, в той самой позе, в какой сидел в госпитале, когда учился садиться.
— Я его видел, — выговорил он наконец. — Он на брюхо сел и вылезал. Живой вылезал. И я подумал: этот вот живой, а она…
Он не договорил.
Про то, что он делал на дороге, он не сказал ни слова, ни тогда, ни после.
Я сел рядом на другой ящик.
Сказать ему было что. У меня внутри лежало целое здание из догадок: тамбовские, Моршанск, Кузнецовы, дом, который он собрался ставить, портрет над камином и бабушка, которая поправляла отца насчёт наградной книжки. Из этого здания следовало, что Маша жива, что она его дождётся, что через двадцать лет он будет сидеть под этим портретом, и что бояться незачем.
А ещё из него следовало, что я мог перепутать и всё. Скажи я сейчас — и он мне поверит.
— Она жива, — сказал я.
Он поднял голову.
— Ты почём знаешь?
— Не знаю. — Я смотрел на поле, на укатанную полосу, на Патрона, который тащил от кухни что-то в зубах. — Знаю, что пока не пришло, ничего не решено.
Патрон дотащил свою добычу до нас, положил на снег, сел и стал ждать похвалы.
Это была стреляная гильза, здоровая, от чего-то зенитного, и он смотрел на неё, потом на нас, потом снова на неё.
Пётр нагнулся и потрепал его за ухо здоровой стороной ладони.
Глава 22
Плацдарм оказался меньше, чем я думал.
С трёх тысяч он умещался под плоскостью целиком: клочок на том берегу, вытянутый вдоль излучины, серый от воронок, с чёрными нитками окопов поперёк. К нашему берегу от него шла переправа — понтоны в две нитки — и на понтонах в любое время суток стояла очередь. Лёд взялся только у берегов и держал пока одного человека, да и то не всякого.