— Дай сюда, — я забрал у неё коробку. — Простудишь.

— Отойди, Меченый. Ты своё дело делай.

— А это чьё дело?

— Моё, — Клава подышала на пальцы. — Твоё — не заклинить в воздухе.

Спиридоныч возил термосы на санях, запряжённых меринком из БАО, и раздавал у капониров, потому что до кухни между вылетами было не дойти. Черпак у него был всё тот же, выбитый из немецкой гильзы.

Патрон встречал сани у поворота и шёл рядом с оглоблей.

— Пшёл! Пшёл, я сказал!

— Да пусти ты его уже.

— Пущу — он мне в термос залезет. Он у Захарыча на стоянке вчера рукавицу увёл. Одну.

— Зачем ему одна?

— А ты у него спроси.

Рукавицу потом нашли у входа в землянку оружейников, рядом с гильзами, аккуратно положенную сверху. Захарыч из-за неё три дня совал левую руку в карман и дышал на пальцы, обещая сделать из кобеля шапку, а на четвёртый принёс ему кость.

У Ерёмы через день заклинило правую пушку на первой же очереди.

Вернулся он злой, с полным боекомплектом левой, и Клава при нём разбирала механизм на брезенте и ничего не говорила, а потом показала на ладони кусочек чего-то бурого.

— Смотри-ка, ржа.

— Откуда?

— Оттуда, что жидкого на донышке. — Она сдула его с ладони. — Кладу по капле, где без него совсем никак, остальное держу насухо. У меня их вот таких за неделю семь штук набралось.

— А попросить?

— Просила. Обещали к первому.

Ерёма постоял, посмотрел, как она собирает механизм, и ушёл к Пахомычу.

Утро двадцать седьмого было ясное и низкое.

Солнце вставало прямо в створе полосы, и снег гнал его свет обратно вверх, так что на взлёте в кабине белело со всех сторон разом. Левым глазом я на такое смотреть не мог совсем — он начинал слезиться и косить, и приходилось поворачивать голову, чтобы поймать мир правым.

Я взял с коптилки сажи на палец и провёл себе под глазами две широкие полосы, от носа к скулам.

— Командир, ты чего?

— Так надо. Скула белая, она сама светит снизу в глаз. Закоптишь — не светит.

Кондрат обошёл меня кругом и посмотрел на полосы издали, потом взял сажи сам и попробовал на тыльной стороне ладони.

— Как у дикарей, — определил он с уважением.

К обеду с полосами ходили Ерёма и Гаврилов, а к вечеру и Голубь, который сперва фыркал. Пахомыч, увидев это дело, объявил, что так делали у него на автобазе в тридцать восьмом, когда варили на солнце, и что придумал это он сам, но никому тогда не было интересно.

Щёки в те дни у половины полка были бурые.

Ла-5 в кабине греет мотором, но по левому борту, у сектора, тянет всегда. Кондрат выменял на махорку в хуторе гусиного жира в консервной банке и мазал меня перед вылетом, как мажут ребёнка, придерживая за подбородок. Мазать по рубцу он не решался и обходил его.