— Воздушный, — он пожевал губами. — Значит, звезда впереди. Тяжёлая будет на носу.
— Или лёгкая.
— Не бывает таокго.
Мы посидели. За плетнём кто-то опять вёл лошадь — её водили каждый вечер в одно и то же время, и я так и не выяснил, чья она.
— Ты когда уезжаешь?
— Первого.
— А я через три.
— Догонишь еще.
— Ага, — он щёлкнул костяшками. — Слышь, Сокол. Ты там мне место придержи.
— Какое место?
— Да любое. Только рядом.
Глава 19
Первого октября меня выписали, и до полка я добирался двое суток.
Сперва попутной полуторкой до станции. Шофёр вёз бочки с солидолом и всю дорогу рассказывал, как у него в июле свели скат — прямо из-под машины, пока он спал в кабине, — и как он его потом нашёл у соседа по гаражу, и сосед объяснил, что подобрал на дороге. Потом полсуток на станции. Там я съел свой сухой паёк за один присест, а после ходил кругами возле кипятильника и думал только о том, дадут ли в полку ужинать тем, кто прибыл после отбоя.
Новое место было хуже старого.
Ни станицы, ни садов. Разъезд с водокачкой, за разъездом поле под стернёй, за полем балка, и по краю балки — землянки, свежие, с сырыми накатами. Ветер шёл ровный, восточный, без пауз, и к вечеру у меня начало стягивать рубец. На холоде он всегда тянул: будто под кожу продели нитку и потихоньку вытаскивали.
Кондрата я нашёл у капонира, который он же и рыл.
— Здоров, командир.
— Здоров.
Он воткнул лопату, обтёр ладонь о ватник и сунул мне. Ладонь была холодная и мокрая от глины.
— Худой ты стал.
— Кормили так себе.
— Ну это да, — согласился он и полез в карман за махоркой. — А хромаешь чего?
— Хожу я. Хромаю только когда гляжу, что кто-то смотрит.
Ласточка стояла тут же, под сеткой, вымытая, с подновлённым лаком. Первую мою в августе бросили в степи с оторванной плоскостью. Эту пригнали в сентябре, и Кондрат перенёс на неё имя, никого не спросив. Я подошёл и постоял у неё, как стоят у чужой машины. Внутри ничего не шевельнулось, и это было немного обидно.
Сдавали мы старые машины пятого числа.
Приехал за ними приёмщик из учебного полка, воентехник второго ранга с папкой и с таким лицом, будто ему всё это уже надоело в прошлом году. Он ходил вдоль строя ЛаГГов, лазил под плоскости, стучал костяшкой по обшивке и слушал звук.
На Ерёминой машине он застрял надолго.
Ту самую собирали в августе за одну ночь, при трёх коптилках и одной переноске на весь фюзеляж. Пахомыч тогда выковырял из лонжерона пулю и сунул её Ерёме, и Ерёма таскал её с собой и показывал всем, кто ещё не видел.
— Формуляр, — потребовал приёмщик.
— Вот формуляр.
— А тут у вас лонжерон правый.