Он рассказывал про Придачу, про то, как их шестеро было в семье и как отец гонял плоты по Воронежу-реке. Про аэроклуб, куда его не брали два раза по росту, будто рост чему-то мешает. Про то, как на выпускном в училище у них украли из столовой всю сметану и как командир их за это построил в три часа ночи и держал сорок минут, ничего не говоря, а потом отпустил спать.

Я слушал.

Раньше, за тем столом, в гостиной с часами в футляре, я многое из этого слышал и считал, сколько раз он скажет «вот так это было».

Здесь он этого не говорил ни разу. Здесь он рассказывал всё впервые.

— Ты чего молчишь?

— Слушаю, не перебивать же.

— Ты вообще много молчишь. Я поначалу думал — гордый.

— Не гордый.

— Теперь-то вижу. — Он пощёлкал костяшками. — Слышь, Сокол. Ты вот скажи: к весне управимся?

Вот к этому вопросу я оказался не готов, хотя мог бы.

Я знал ответ до месяца. Знал, что не к весне и не к следующей. Знал даже, что через два с небольшим месяца в этих самых степях начнётся такое, после чего они там наверху перестанут писать «упорные бои на подступах».

— Не к весне, — я поглядел на тополь. — Долго ещё.

— Ну ты и утешил.

— Не задавай вопросов, на которые не готов услышать ответ.

— Мог бы и соврать по-человечески.

Оно и полезло тогда впервые — то самое, поганое, от чего я потом долго не мог отделаться.

Я сидел рядом с человеком, который будет сидеть во главе стола в пиджаке с колодками, а напротив будет сидеть пацан и ждать, когда это кончится. И выходило, что за него можно не бояться, потому что он дойдёт и деваться ему некуда. Или все же мое появление здесь что-то изменит? От этих мыслей начала побаливать голова.

А потом я вспомнил колонну Мелешко.

В той колонне через две недели завёлся бронетранспортёр, а через три — мотоциклисты, и рассказывал Мелешко чистую правду. Всё, что я знал про Петра, я знал из рассказов за столом, которые не слушал. Оттуда же я знал, что он воевал с сорок третьего.

Так что ничего я не знал, сплошные ошибки.

— Ты о чём думаешь?

— О пшёнке.

— Врёшь, — определил Пётр и не стал допытываться.

Полина застала нас на крыльце в тот же вечер, когда шла со двора с ведром.

— Сидим?

— А что? Нельзя?

— Ты, Соколов, ему кто? — Она поставила ведро. — Третью неделю гляжу: и воду ему, и бумагу, и на перевязку под ручку. Нянька при нём.

— Мы однополчане.

Мелешко на другой день допытывался о том же, только грубее.

— Родня, что ль?

— Нет.

— А чего тогда?

— Вытащил — значит, доделывай, — ответил за меня Пётр с соседней койки. — Он у нас такой. Ерёму, говорят, два раза выдёргивал.

— Кто говорит?

— Да все у нас.