Смотрела меня Гуляева двадцать второго, до всякой комиссии и без свидетелей.

Гоняла меня по палате туда и обратно, велела присесть — я присел и встал, и на втором разе повело. Рану посмотрела в трёх положениях, помяла бедро, велела напрячь ногу.

— Заживает как на собаке, — подытожила она. — Мышца просела. Восстановишь ходьбой.

Потом взялась за глаз.

Водила карандашом от виска к носу, заставляла следить и не поворачивать головы. Левый косил на свет по-прежнему и к вечеру слезился, и она это увидела сразу.

— Давно у тебя так?

— С лета. С той же истории.

— Летал потом?

— Летал, пока не сбили.

— И как ты дистанцию берёшь одним глазом?

— По кольцу прицела. Считаю, когда он в кольцо влезет.

Гуляева отложила карандаш и посмотрела на меня своим взглядом — тем, каким смотрят на прибор, который вдруг заговорил.

— Твоя лётная комиссия про это знает?

— Знает. Пропустили.

— Это потому что вас там мало. — Она собрала карандаши в стакан. — Комиссия послезавтра. Я доложу как есть, и про ногу, и про глаз, а решают трое, и я там одна из трёх. Только ты, лейтенант, имей в виду: глаз этот тебе ещё скажет своё слово.

Комиссия сидела в перевязочной, за столом, накрытым простынёй вместо скатерти.

Трое: начальник госпиталя, военврач второго ранга, немолодой и простуженный; Гуляева сбоку; третьим — ординатор из соседнего отделения, который за всё время не поднял головы от бумаги. Полина стояла у стены с папкой и подавала карточки по очереди.

Меня завели, велели раздеться до пояса и пройти от двери к окну и обратно.

— Ещё раз. Не хромай нарочно.

— Я не нарочно.

Гуляева доложила по своей бумаге: ранение бедра сквозное, срок, заживление; ожоги ладоней; рубец лица старый, зарубцевался; левый глаз косит на свет, слезотечение к вечеру. Начальник слушал, глядя в стол, и переспросил один раз.

— Летает?

— Летал до последнего вылета.

— Значит, и дальше будет. — Он взял ручку. — Годен к строевой. По лётной годности пусть его свои смотрят. Выписать первого октября, направить в часть.

Ординатор расписался, так и не подняв головы. Полина подала следующую карточку.

Заняло это минуты четыре.

Петру комиссия отвела ещё месяц. Торговался он потом в проходе с одной Гуляевой, как Прошин за сахар, и выторговал три недели.

Двадцать восьмого пришло распоряжение из полка — прибыть по выздоровлении на новое место, номер полевой почты прежний, а стоянка другая. Ни слова о том, зачем и почему меняется стоянка.

Кондрат в приписке был откровеннее: «Ласточку сдаём. Придут новые, с воздушным мотором. Приезжай скорее, командир».

Я прочёл это Петру вслух, на крыльце.