Ответа из санитарного управления не приходило. Гуреев на четвёртый день сам подошёл к нему у КП и объяснил, что запрос ушёл не в одно место, а в два, что раньше нового года ждать нечего и что молчание бумаги ничего пока не означает.

— Ясно.

— Вот ничего тебе не ясно. Ты уже сосчитал и решил, я по лицу вижу.

Вечером я нашёл его на обычном месте, за капониром, на снарядном ящике.

Он сидел с подветренной стороны, потому что от ветра у него теперь всегда слезились глаза, и та кожа, что наросла после ожогов, на морозе краснела и блестела.

— Я тут вот что подумал, — начал он. — Если её перевели, то перевели вместе с личным делом. А личное дело идёт по своим бумагам, не по почте.

— Ну.

— Значит, она где-то числится. Не может человек нигде не числиться. — Он дощелкал до мизинца и начал сначала. — Не может же, Коль.

— Не может.

Дальше он ничего не сказал, а посидел ещё, потом встал и пошёл проверять, зачехлили ли ему машину, хотя чехлы Гаврилов затянул при нас обоих час назад.

Пополнение привезли двадцать восьмого, на полуторке, вместе с почтой и двумя бочками.

Их было трое: Плужников, Соснин и Барабаш. Все трое из одного училища, все трое в новых, необмятых куртках, у всех троих в петлицах по кубарю, и налёт на боевом — у одного двадцать два часа, у двоих по восемнадцать.

Батя разговаривал с ними у КП минут двадцать.

— За ведущим ходить. Не отрываться. Не гоняться. Стрелять с двухсот, а не с восьмисот, потому что с восьмисот вы только себя обозначите. — Он оглядел их. — Задача у вас на первый месяц одна: летать и возвращаться. Сбитых с вас никто пока не спрашивает.

— Товарищ капитан, а если он сам подставится? — это Барабаш, круглолицый, с ямочкой на подбородке.

— Тогда бей. Только сперва посмотри, кто у тебя сзади.

Меня Батя после этого отозвал в сторону и сказал, что Соснин пойдёт со мной.

Я стоял и не сразу понял, что это значит. Ведомым я ходил у Голубя чуть не с первого своего боевого, и место справа сзади было мне привычно, как своя рука.

— Не тяни лицо, Соколов. Машин девятнадцать, летать на них некому. Голубь берёт Плужникова, ты — Соснина, Барабаш пойдёт к Захарычу.

— Понял.

— Ведущий отвечает за двоих, Соколов. — Батя дёрнул подбородком в сторону стоянки. — Вот и привыкай.

Соснин оказался длинным, узкоплечим, с большими красными кистями рук, которые он не знал куда девать. Из Кинешмы. Отец у него работал на речном, старший брат воевал где-то на севере, и последнее письмо от брата было в мае.

Я вечером сел с ним и разложил на ящике всё, что знал сам, и говорил долго и, наверное, нудно.