— Барабаш, идёшь за мной и не стреляешь. Смотри, откуда бьёт стрелок.

— Понял.

Мы свалились на замыкающего сверху сзади, чуть сбоку, чтобы верхняя точка не доставала.

Стрелок у него всё равно достал — дал длинную, и трасса прошла над кабиной, и я её увидел уже позади. Транспортник вблизи оказался здоровым, тупым и медленным, он рос в кольце быстрее, чем я успевал соображать, и я взял мотор, левый, крайний, и вложил в него всё, что было в двух стволах, метров с двухсот.

Двигатель у него встал сразу, а гореть начал через полминуты.

Он завалился на крыло, потянул вниз с длинным чёрным хвостом, и от него отделились двое, и оба раскрылись.

Два оставшихся высыпали груз и полезли в дымку. Груз шёл вниз на своих парашютах, и парашюты у него были цветные — красные, жёлтые, каждый под своё, чтоб на земле разбирали не глядя — и висело это над снегом нарядно, как на ёлке.

Барабаш на радостях орал в эфир две минуты кряду, и я на него наорал в ответ, а на земле объяснил спокойно, что эфир — не завалинка. Он покраснел и записал что-то в книжечку. Они все первый месяц что-то записывают.

Четвёртого пошёл снег и мело до вечера.

Мы отсидели день у машин, в дежурке, где топили печкой из бензиновой бочки и где Кузьмин учил Барабаша подшивать подворотничок. Пахомыч притащил чинить сапог Захарыча, сипел над ним с дратвой и по третьему заходу рассказывал про кобылу Марту — про то, как она его узнала за сорок вёрст, а председатель сделал вид, что не узнал.

— И чего дальше-то?

— А дальше шило тупое. Дай другое.

Спиридоныч привёз на санях термосы, и меринок стоял, обвешанный инеем по морде, и Патрон сидел рядом с оглоблей и ждал своего. Ерёма спросил, будет ли в воскресенье баня, и Спиридоныч ответил, что баню обещали, но обещали и в прошлое.

После обеда сели в домино.

Играли на щелчки, четверо: Захарыч с Барабашем против нас с Ерёмой, и я за первые три партии получил по лбу семь раз, потому что играл плохо. Захарыч ставил кость с оттяжкой, коротко и сильно, и после каждой своей объявлял, что вот теперь уже всё.

К пятой партии выяснилось, что двойки-пусто нет.

Её искали под столом, потом под нарами, потом Барабаш вытряхнул свою шапку, а Захарыч подозревал всех по очереди и вслух. Нашлась она к вечеру у входа в землянку оружейников, положенная поверх гильз, ровно, длинной стороной к двери.

— Он же не жуёт, — сказал Кузьмин и посмотрел кость на просвет. — Он их складывает. Собирает.

— Зачем?

— А ты у него спроси.

Пахомыч, не поднимая головы от сапога, объявил, что собаки всегда таскают, что у него в тридцать восьмом на автобазе был такой же кобель и что тот носил гайки, и что это значит только то, что кормить надо лучше.