После этого я стал в этой карусели безоружным.

— Кузьмин, ты где? — это Ерёма, звонко и высоко.

— Внизу я, внизу, держись!

Кузьмина отжали двое, и отжали грамотно, вниз и в сторону, и он там крутился и огрызался, и ему было не до ведомого. Ерёма остался один на полутора тысячах, между ярусами, и к нему шли сзади.

Ближе всех был я.

Я свалился на них сверху, вываливаясь из мути, и первый отвернул, потому что не знал, что у меня пусто. Второй не отвернул. Он висел у Ерёмы на хвосте метрах в полутораста и подбирался, и я прошёл над ним так близко, что увидел заклёпки на его фонаре, и он всё-таки отвалил, но очередь дать успел.

Ерёмина машина дёрнулась и потянула тонкий белый шлейф от корня правой плоскости.

— Ерёмин, ко мне! Вправо, снижаемся!

— Иду.

Он шёл. Мотор у него работал, машина слушалась, шлейф был белый, а не чёрный, и я успел подумать, что дотянем.

Домой нам было двадцать два километра.

Мы шли на трёхстах, потом на ста пятидесяти, над самой стернёй, и я держался справа сзади от него — в первый раз за всю войну не он у меня, а я у него — и вертел головой так, что к концу заболела шея. Никто за нами не пошёл. Наверху ещё дрались, эфир орал в три голоса, и Голубь кого-то гнал и требовал, чтобы ему не мешали.

На восьмой минуте Ерёма спросил, далеко ли ещё.

— Пять минут. Держи высоту.

— Держу.

Голос у него был обычный. Ровный, чуть звонкий, как всегда.

На двенадцатой он стал терять высоту, и я это увидел раньше, чем он сказал.

— Шасси не выпускай. На брюхо садись, поперёк полосы, у балки, там мягче.

— Понял. Сокол, а машину…

Он не договорил. Просто перестал говорить, будто отвлёкся на приборы, и я звал его ещё дважды.

Сел он сам.

Сел ровно, чисто, с недолётом метров в двести, положил её на брюхо на снег, и она прошла юзом длинную дугу и встала, задрав хвост, и снег из-под неё поднялся и оседал ещё долго.

Я прошёл над ним, встал в круг и увидел, что фонарь не открывается.

К машине бежали от капониров. Я сел следом, на своё поле, и бежал вместе со всеми. Последние метры бежал уже медленно, потому что бедро на морозе не давало.

Фонарь открыли ломиком.

Правый борт под кабиной был пробит в трёх местах — не сверху, куда смотрит бронеспинка, а сбоку, ниже. Он сидел прямо, руки лежали на бортах, и левая была на секторе.

Живой он был ещё минуты две.

Он посмотрел на Пахомыча, который добежал первым и лез в кабину, оттолкнув всех, и попробовал что-то сказать. Я стоял на плоскости и слышал только выдох. Потом он совсем затих.

Его вынули и понесли к полуторке.

Пахомыч остался.

Он постоял у своей машины, поглядел в кабину, потом на плоскость, потом опять в кабину. Ударил он один раз, кулаком, плашмя, по верху правой плоскости, у самого корня — и фанера под лаком лопнула звёздочкой, и звук вышел глухой, деревянный, будто по бочке.