Он посмотрел на свою руку. Костяшки были разбиты и уже краснели.

— Обшивку резать между нервюрами, — выговорил он в пространство. — Не по дыркам резать, а между нервюрами, тогда держит. Лонжерон я щупал. Целый лонжерон, летать будет.

Ему никто не ответил, и он пошёл за инструментом.

Голубь нашёл меня через час у дежурки.

Я сидел на ящике и в третий раз пересказывал ему, как всё было, и в третий раз доходил до того, что валиться надо было ниже и раньше, секунды на четыре.

— Ни черта ты не понял. — Голубь бросил окурок в снег и придавил унтом. — С пустыми стволами ты его на двадцать два километра довёл. Он сел. Дальше не твоё.

Он ушёл на КП, а я остался и просидел там до темноты, и меня никто не трогал.

Гуреев вечером разбирал вещи.

Их было немного: вещмешок, бритва, две открытки, тетрадка в четвертушку и та самая пуля в кармане гимнастёрки, вместе с двумя гайками, неизвестно зачем.

Тетрадку я взял со стола и открыл.

Звезда из четырнадцати кружков, вычерченная по памяти, с номерами; передний ряд обведён дважды, задний один раз; сбоку столбиком порядок работы цилиндров, доведённый до конца и подчёркнутый. На следующей странице — схема с крестиками, про которую он говорил, что не разобрался. Дальше пусто, шесть чистых листов.

— Матери я напишу сам, — сказал Гуреев и придвинул к себе чернильницу. — Адрес есть. Она у него в Сызрани.

— А в Куйбышев?

— Это кто?

— Девушка. Валя. Он ей каждый вечер писал.

Гуреев подумал, отложил ручку и потёр переносицу большим пальцем.

— Официального ей ничего не полагается. — Он посмотрел на меня. — По уставу — никак. А по-человечески кто-то должен.

Писал я в ту ночь долго и порвал два листа.

Написал, что он был лучшим ведомым в полку и что без него полк стал беднее; что он собирался в Куйбышев в моторный институт, обязательно с общежитием, потому что искать угол не хотел; что пятого декабря он привёл подбитую машину на свой аэродром и посадил её сам, и что перед этим он прикрыл товарища. Про то, кто кого прикрывал, я написал ровно наоборот, и рука у меня при этом не дрогнула.

Рамку я доделал под утро.

Четвёртый угол сошёлся, если снять с него полтора миллиметра надфилем и потом затереть срез мелом с суконкой — плекс от этого перестаёт быть мутным. Возни оказалось минут на сорок, и все сорок минут я думал, что он бы до этого дошёл сам, только позже.

Она легла в конверт плоско, как и была задумана.

В два часа ночи на стоянке работали три переноски.

Машин у нас к шестому декабря числилось восемнадцать, из них на ходу двенадцать, а с утра полк уходил на трассу двумя восьмёрками, и это значило, что к рассвету должно стоять четырнадцать. Заболотный ходил между капонирами без шапки и требовал, чтобы ему повторяли вслух, что сделано.