— Кормят они своих по воздуху, — он постучал мелом. — Идут с юго-запада, тремя-четырьмя коридорами, высота от полутора до трёх, в непогоду ниже. Транспортники трёхмоторные, гофрированные, тихоходные, но со стрелками. Ходят группами и регулярно, потому что иначе там через неделю жрать нечего.

— Прикрытие у них есть? — Кузьмин.

— Когда как. На дальнем плече бывает, что и нет.

Нам нарезали кусок трассы и велели на нём сидеть пáрами, сменяясь, от рассвета до темноты.

Я стоял, слушал и думал о том, что ничего у них с этим мостом не выйдет. Это было как с книгой, которую читаешь второй раз. А вот когда именно кончится — тут у меня было пусто. Зимой. В феврале, кажется. Или в самом начале февраля.

Вечером второго Ерёма пилил плекс.

Он раздобыл кусок фонаря от разбитой машины, толстый, с желтизной по краю, и выпиливал из него рамку под фотокарточку — ту самую, с уголком, которую Валя прислала в октябре. Работал он с ножовочным полотном, обмотанным на конце тряпкой, и сопел так, что было слышно от двери.

— Не то, — объявил он, когда я подсел. — Три угла вышли, а четвёртый косой.

— Так подпили.

— Подпилю — совсем маленькая станет. Тут думать надо.

Барабаш сидел напротив и смотрел на это дело как на фокус. Он у нас был четвёртый день и всему ещё удивлялся.

— Слышь, а из плекса и правда всё точат?

— Всё. Мундштуки, гребёнки, портсигары. — Ерёма отложил ножовку, полез в карман и достал пулю. — А это видал?

Пулю он таскал с августа. Расплющенную в лепёшку, серую, некрасивую, Пахомыч выковырял её тогда стамеской из лонжерона и сунул ему в ладонь, и с тех пор она побывала у каждого в полку, включая повара, а Спиридоныч ещё и попробовал её на зуб.

— Это которая тебя не убила?

— Ага. — Ерёма покатал её по ладони. — На четверть тяги не хватило. Пахомыч мерил.

Он убрал пулю обратно и взялся за ножовку, а Барабаш ещё посидел и спросил, страшно ли, когда так близко. Ерёма ответил, что страшно потом, а тогда некогда, и полез за бумажкой — складывать её вчетверо и прикладывать к своему углу.

Третьего мы с Барабашем взяли первого транспортника.

Погода стояла на редкость: небо чистое, ветер с востока, дымка внизу километрах в двух. Мы вышли на трассу в девять пятнадцать, поднялись на три двести и стали резать коридор поперёк, длинными галсами, туда и обратно. А Барабаш всё норовил прижаться ближе, чем надо, и я его дважды отгонял.

Увидел я их в десять с минутами.

Три штуки, ниже нас на тысячу, гуськом, с небольшим уступом. Гофрированные бока блестели на солнце ребристо, как стиральная доска, и шли они спокойно, ровно, на своих ста восьмидесяти, и никакого прикрытия сверху не было.