Ответ на запрос Гуреева пришёл двадцать девятого.

Конверт был от него, круглый почерк с нажимом на каждой петле, и внутри лежала его записка и второй листок, подколотый булавкой — копия ответа из санитарного управления, переписанная от руки чьим-то канцелярским почерком с завитками.

Ответ был на одиннадцать строк.

Из них девять — про то, куда переадресовывался запрос и в каком порядке. Десятая: полевой подвижной госпиталь такой-то расформирован в декабре тысяча девятьсот сорок второго года, личный состав направлен на укомплектование. Одиннадцатая: сведениями о судьбе медсестры не располагают, рекомендуют обратиться по месту нового прохождения службы.

Куда именно направлен личный состав, в бумаге не значилось.

Я прочитал это трижды и пошёл в коридор. Она в тот час спала после дежурства, за стенкой, в комнате на четверых, и будить я её не стал.

Гуреев в записке писал коротко.

Что ответ пришёл двадцатого, что он его Петру показал сразу. Что Пётр прочитал, сложил и вернул. Что летает.

Ниже, отдельной строкой, шло: движок перебран, Кондрат велел передать, что машина стоит и ждёт.

Про наши письма в записке не было ничего, и быть не могло: его записка шла девять дней, значит, нашим оставалось ползти ещё дня три.

Второго февраля передавали днём и повторяли вечером, что весь коридор стоял и не расходился до конца: разгром окружённых войск завершён, ликвидация закончена. Дудкин перекрестился, оглянулся и перекрестился ещё раз. Фёдор Лукич считать перестал.

Комиссия собралась восьмого февраля.

За столом сидели трое, старик-окулист примостился с краю и в разговор не лез. Меня раздели до пояса, послушали, постучали, велели присесть двадцать раз и послушали ещё раз. Потом я читал таблицу, и старик показывал вразбивку, и на седьмой строке я честно сказал, что дальше не вижу.

— С левым что думаете?

— Компенсирует, — ответил за меня старик. — По кольцу считает.

Председатель посмотрел на меня, потом на бумагу.

— Это не нам решать. Это лётная комиссия. — Он дописал строчку. — Пишем: к военной службе годен, месяц без лётной работы, потом врачебный осмотр по месту службы.

Бумагу выписали на другой день, вместе с проездными, продовольственным и вещевым аттестатами.

В распоряжение отдела кадров воздушной армии, станция явки — Сальск, срок семь суток, следовать через военных комендантов с отметкой на каждой узловой. Писарь читал мне это вслух, водя пером над строчками и не касаясь бумаги, и дважды повторил про отметки, потому что без них, объяснил он, меня снимут с эшелона и завернут обратно.

Пятое письмо Маша отправлять не стала. Просто положила мне утром на тумбочку непроклеенный конверт с цифрой в углу и без номера полевой почты. Я спросил, куда надписывать.