— Живой? — голос Голубя злой, но уже спокойнее.

— Живой.

— Смотри верх. За мной.

Дальше я смотрел верх так, что глаза заслезились. «Мессеры», потеряв одного и не сумев продавить наш эшелон, покрутились еще пару минут, огрызнулись напоследок и отвалили за реку. «Илы» свое отработали — переправа внизу горела, дымила, понтоны расползались по течению, и делать «худым» тут стало нечего.

Мы проводили их до кромки и легли на обратный курс. Садились по одному, пыля на пробеге. Я зарулил в капонир, заглушил мотор — и только тут почувствовал, что весь мокрый, гимнастерка липнет к спине, пальцы чуть подрагивают. Кондрат уже лез на крыло, откидывал фонарь.

— Ну? Цела ласточка?

— Цела. Один есть.

— Слыхал уже, по эфиру. — Он оглядел меня, хмыкнул. — А чего белый?

Я не ответил. Сполз с крыла, встал на землю. Она держала — твердая, надежная. Хорошо. Голубь подрулил следом, вылез, стянул шлемофон. Пошел прямо на меня. Я подобрался — сейчас разнесет, и по делу. Он подошел вплотную. Помолчал. Достал кисет, свернул самокрутку — неторопливо, обстоятельно, будто меня тут и нет. Прикурил. Затянулся.

— Сбил чисто, — сказал наконец, глядя в сторону, на дымный горизонт над переправой. — Довернул грамотно, очередь положил куда надо. Со второго раза, правда. — Затянулся еще. — А потом чуть не сдох как последний дурак.

— Я…

— Молчи. — Он повернулся, и глаза были уже не злые, а усталые. — Ты второго увидел и захотел взять. Азарт. По молодости у всех так. У кого проходит — тот живет. У кого не проходит — того я в жестяную коробку к Гурееву отношу. Понял меня?

— Понял.

И на этот раз понял по-настоящему. Тем местом, где секунду назад должна была лечь чужая трасса.

— Хвост стеречь скучно, — Голубь сплюнул, растер сапогом. — Славы нет, ордена не дают. Зато ведущий домой возвращается. И ты вместе с ним. — Он вдруг усмехнулся, одним углом рта. — А целишь ты хорошо, стервец. Со мной полетаешь.

И я стоял мокрый, выжатый, только что чудом не убитый по своей же дурости, а внутри все равно подпрыгнуло.

— Спасибо.

— Рано благодаришь. — Он затоптал окурок. — Со мной летать — не мед. Спрошу за каждый заход. Начнешь опять геройствовать — верну в резерв, будешь Кондрату ключи подавать до конца войны. Ясно?

— Ясно.

Он кивнул и пошел на КП докладывать.

А я остался у машины. Кондрат с крыла, глядел без усмешки. Понял, видно, по разговору, чего мне стоил этот вылет.

— Слазь оттуда, — сказал я. — Радиатор твой держит.

— А то. — Он все-таки усмехнулся, спрыгнул тяжело, крякнул. — Держит, покуда ты его в пикировании не рвешь. Порвешь — обратно не приму.