Она воткнулась в поле и встала чёрным маслянистым столбом. Один, коротко, без парашютов. Трое за стеклом. Всё.

— Готова! — заорал Голубь так, что заложило уши. Спокойствия как не бывало. — Готова, Сокол! Снизу взял! Чисто!

А дальше я сделал то, чего не сделал тогда, над переправой, в первый свой бой ведомым. Я не полез любоваться. Не пошёл кругом над сбитым, не потянулся добить кого-то ещё, не заорал в эфир от дурной радости.

Я встал в хвост Голубю. Ниткой за иголкой.

— Уходим, — сказал я. — Домой.

— Уходим, — подтвердил он, и в голосе слышалось одобрение. — Верх смотри. На обратном как раз и подлавливают, когда ты уже орден в кармане нащупал.

Мы полезли в облако, легли на курс к Дону. Небо было пустое — прикрытие «рамы», если и было где-то, нас проспало, как я и сказал у КП. Дон блеснул под крылом, потянул к своему берегу. Я вёл машину и слушал себя.

Внутри было легко. Не так, как в прошлые разы, когда садишься выжатый, мокрый, и руки не разжать. А именно легко, звонко, как бывает, когда дело сделал чисто и по уму. Я поймал себя на этом чувстве — и удивился. В чужом небе мне действительно могло быть хорошо.

Прадед ведь любил его. Рассказывал — а глаза молодели. Я не понимал тогда, чего в нём любить, в этом мясе, в гари. А сейчас вёл машину, вёз в кармане недоделанную гребёнку и первого своего сбитого разведчика, и начинал, кажется, понимать.

Садились по одному. Я заруливал в капонир и не мог согнать с лица улыбку.

Кондрат уже лез на крыло.

— Ну? — Он вглядывался в моё лицо. — Живая ласточка? А чего лыбишься?

— «Раму» сняли, — отозвался я, едва не смеясь. — Голубь подранил, я добил. Снизу. Одной очередью, как ты велел.

Кондрат замер. Потом медленно расплылся и хлопнул ладонью по фюзеляжу.

— «Раму»! — Он аж крутнул головой. — Ты гляди. Их же черта с два свалишь, вёрткие, живучие. За «раму», командир, к награде пишут. Это тебе не «худого» в свалке зацепить. — Он спрыгнул, обошёл машину, нашёл пробоину над фонарём, поковырял, присвистнул. — А близко он тебя причесал. На палец бы ниже — и не лыбился бы.

— Не достал же.

— «Не достал», — передразнил он, но глаза у него смеялись.

По эфиру уже прошло. На КП, когда я шёл докладывать, оборачивались, кто-то кивнул уважительно. Ерёма подлетел, глаза круглые:

— «Раму»?! Сам?! Сокол, я ж говорил — самородок! — Он суетился так, будто «раму» свалил лично. — Слышь, а расскажешь, как снизу заходил? Мне бы тоже…

— Расскажу. Вечером.

Батя встретил у хаты. Не обнимал, не хвалил в голос — не та повадка. Оглядел нас с Голубём, пожевал ус.

— Значит, из облаков, — сказал он мне. — Ударить и уйти. — И, помолчав: — Складно вышло, лейтенант. По-твоему вышло. — Он повернулся к Голубю. — Обоих в наградной впишу. И «раму», и что вернулись, головы не сложив. Свободны.