Напильник, к слову, был не мой. Напильник был старшинский, пропал у него третьего дня, и старшина всю неделю ходил и спрашивал у аэродромной команды, куда девался инструмент, а команда отвечала, что инструмент у них не пропадает, потому что и не заводится. Я помалкивал. У меня-то он оказался честно, через Кондрата, но объяснять это старшине было долго.

Кондрат смотрел, как я вожу напильником, и качал головой.

— Всё бы тебе резать да точить. Другие спят.

— И я посплю.

— Ты последнее время мало спишь.

Мало. Что верно, то верно. Но об этом мы все знали и молчали. Я огладил кромку, сдул стружку, приложил бумагу. Не хватало последней стороны. Докончу завтра.

Завтра выпало лётное.

С рассветом небо стояло чистое, высокое, промытое до самой сини — из тех, что лётчик любит и боится разом. В такое небо хорошо лететь и худо прятаться. Немцу оно тоже на руку.

Задание было не из крупных. Прикрыть своих: пехота держала бугор над излучиной, окапывалась, а над ней с утра повадился ходить немец, кусал с воздуха. Мелкими группами, нахрапом. Нам — отогнать, повисеть, постеречь. Шестёркой. Голубь вёл, я за ним, ниткой за иголкой.

— Дело нехитрое, — сказал Голубь перед вылетом, натягивая перчатки. — Но нехитрое оно, покуда всё гладко. А как немец полезет — тут и гляди в оба. В такой ясноте он из солнца валится, не углядишь.

— Угляжу.

— Ты не зарекайся. — Он поглядел на меня искоса. — Ты, Сокол, последнее время шибко в себе уверен. Раму снял, меня с крючка сдёрнул. Оно, конечно. Только небо этого не любит. Оно уверенных первыми и прибирает.

Я усмехнулся.

Мы встали над бугром, над своими окопами, заходили широкими кругами — то в одну сторону, то в другую, стерегли. Внизу ковырялась пехота, тёмные точки в свежей глине, тянули провода, рыли. Я держал Голубя и крутил головой. Небо было пустое, звонкое, обманчиво-мирное.

Первую пару немец прислал под полдень.

Пара «худых» вывалилась с юга, из-под самого солнца. Голубь их углядел первым, качнул крыльями, повёл нас наперерез. Разошлись, отпугнули, немец в драку не полез — попробовал, куснул и ушёл, оценивал. Так они и делали в те дни: пощупают, посчитают, а после навалятся всерьёз. Мы вернулись на круг. Я думал — вот и всё, повисим да пойдём домой.

А они пришли всерьёз через полчаса.

Не пара — четвёрка, а следом ещё, и все сверху, с превышением, из солнца, как обещал Голубь. Завертелось. Небо разлетелось на куски, и в каждом куске кто-то дрался. Я держался Голубя, стерёг ему хвост, крутил головой до боли в шее. Один заход, другой. Голубь отогнал пару от пехоты, я прикрыл, мы полезли вверх, добрали высоту, свалились обратно. Всё как учили.