— Да, он сбил того! Сам видал, как лихо его приложил! — тараторил рыжий парнишка, совсем мальчишка, конопатый. — Первый вылет — и сразу сбил, а?! Вот тебе и тихоня! В тихом омуте…

— Погоди, дай дух перевести человеку, — пробасил кто-то постарше.

— Сотрясло тебя, паря, — сказал третий, разглядывая мой затылок. — Явно приложился башкой-то. Ладно, до свадьбы заживёт!

Я стоял, качаясь, и смотрел на них, все еще надеясь заметить знакомые лица. Таких аэродромов я в жизни не видел, как и такого количества ЛаГГ-3, стоящих в капонирах, накрытые сетями. Только чистое, безмятежное небо внушало покой. «Все хорошо. Все будет хорошо. Это пройдет», — успел подумать я. И земля пошла набок, уже норовила ударить меня в лицо…

— Э, э, держи его!

Две пары рук подхватил. Мир дернулся, мигнул и снова уже привычно закачался. Меня куда-то поволокли, ноги уже безвольно болтались, чертя неровные полосы в пыли. Голоса гудели вокруг.

— А он молодец!

— Пусть отойдёт немного.

— Да, отлежится, и все путем будет.

Наконец, я оказался на жёсткой койке. Пахло карболкой, йодом, чем-то ещё застиранным, казённым. Я лежал на спине, пытаясь сфокусировать взгляд на дощатом потолке. По краю щели между потолком и стеной полз шмель. Видимо, я все-таки отключился по пути сюда. Не помню, как мне делали повязку. Но затылок уже болел меньше. За стеной раздавались шаги, звон посуды, доносились обрывки разговоров. Про то, что «завтра, говорят, опять с рассвета». Про какого-то Кольку, который «отлежится, куда денется». А это как будто про меня. Я зажмурился не в силах выдержать происходящее. «Сейчас приду в себя, — думал я упрямо, отчаянно сжимая веки. — Я буду в госпитале в Краснодаре. Это просто молния, небольшая авария. Мне видится всякое из-за сильных лекарств. Так что, скорее всего меня поместили в реанимацию. Я должен очнуться. Сейчас я это сделаю. Раз, два, три».

Открыл глаза — доски, тот же шмель, только уже не ползет, просто сидит. Снаружи доносится рокот прогреваемого мотора. Не сон, и это пора признать. Во сне не может быть таких отчетливых запахов, шума и уж точно не должно ничего болеть. И обращаются ко мне иначе. Кто же я теперь? Где я? Судя по «мессерам», по звёздам на крыльях наших, по форме парней вокруг выходило что-то невозможное. Слишком похоже на рассказы, до которых мне не было дела.

Война. От этого понимания мне в живот словно вдвинулось что-то ледяное, и озноб прошел по телу. Тут все по-настоящему. Как в учебниках и прадедовых байках, только теперь не получится со звонком выйти из душной аудитории или дождаться, пока прадед договорит и закончит своим коронным «Вот так это было». Я внутри, в чужом теле, и мой путь лежит в небо, где стреляют насмерть.