— Тянуло влево, — вырвалось у меня. — На посадке. Я еле выровнял.

Сказал и обмер. Он же в машине каждый винт наперечёт знает. А если там все идеально, и никаких заносов быть не может? Вот и выдал бы себя с потрохами.

Но Кондрат только бровь поднял:

— Балансир до вылета не успел подправить. Ишь, приметил. А раньше молчал, летал как летается. — Он прищурился. — Память, значит, отшибло, а чутьё, наоборот, прорезалось?

— Вроде того, — выдохнул я.

Едва не спалился на ровном месте. Хотя откуда мне знать, как этот Соколов летал раньше. Может он вроде Димки Ковалева, который и на тренажере едва понимал, что к чему. Кондрат вытер руки о ветошь, помолчал, резко выдохнул и обронил себе под нос:

— Вот ещё напомню тебе. Бриться перед вылетом не ленись. И при мне чтоб не смел ляпнуть «последний вылет». Только «крайний». У нас Сёмушкин по молодости брякнул, и все, не вернулся с того «последнего».

Я кивал. Приметы эти в детстве от стариков слышал. Считал, что глупости это все, сказанные для красного словца. Не может серьезный военный летчик в такую ерунду верить. А тут гляжу, люди всерьёз верят, и лётчики, и механики. Не мне их переучивать. Сказано «крайний» — буду и я говорить «крайний».

Наутро военфельдшер — пожилой, с красными от недосыпа глазами — разрешил вставать. В небо ни ногой, а по земле ходи, коли башка дюжит. И правда стало уже сносно, только резко вертеть головой не стоило. Я натянул чужую, выгоревшую добела гимнастёрку, влез в сапоги и вышел.

С порога аэродром меня впечатлил простором и суетой. Укатанное поле, по краям капониры, обвалованные землёй, и в них под сетями машины. Тупоносые ЛаГГи под сетями, зелёные, в рыжих подпалинах от выхлопа, звёзды на бортах. Воздух прописался бензином, нагретым на солнце железом и полынью. Похоже, без нее никуда. В училище, она росла по всему периметру забора.

Откуда-то из-за хат тянуло печёным хлебом, значит, там кухня. На дальнем краю кто-то газовал мотором на пробу: тот взвоет на высокой ноте, осядет, и опять. Кондрат отыскался у капонира по локоть в моторе моей же машины. Пальцы у него как сосиски. А по железу порхали на удивление ловко. Я представил его за роялем и прыснул. Ладно, соберись.

— Раз ходячий, держи. — Он, не глядя, сунул мне ветошь. — Свети, подавай, чего скажу. Помощничек.

Я держал, подавал и пялился во все глаза — жадно, по-настоящему, потому что это железо стало теперь моей жизнью. М-105 с водяным охлаждением. Кондрат занялся радиатором. Даже мне было очевидно, что ремонту он не подлежал. Осколок снаряда пробил его в ладони от бензобака. Механик тыкал чёрным пальцем: тут перкаль заплатой взялся, да и фанеру повело от перегрузки.