— Нет, — шепчу в темноту. — Нет, нет, нет.
Но искра уже зажглась. И она не гаснет.
Глава 3. Договор, о котором не говорят вслух
Восемь утра воскресенья. Просыпаюсь от того, что левое запястье чешется. Не просто чешется — горит, как будто туда приложили раскалённую монету. Тру глаза, сажусь на кровати. Кощей, который спал у меня на голове, недовольно фыркает и перебирается на подушку.
Смотрю на руку. Ожог. Чёткий, как татуировка, выведенная тончайшей иглой. Цветок папоротника — семь лепестков, переплетённые стебли, мелкие листья. Кожа вокруг розовая, воспалённая, но сам рисунок — тёмно-алый, почти чёрный в центре. И он слабо светится. Мерцает, как уголёк под пеплом.
— Нет, — говорю. — Нет-нет-нет.
Тру ожог пальцем — не больно, только тепло. Пытаюсь сковырнуть ногтем — бесполезно. Бегу в ванную, открываю кран, лью холодную воду. Тереть с мылом. Тереть с мочалкой. Тереть с солью, которая стоит на полочке для ванн. Ожог становится ярче, как будто издевается.
— Кощей! — ору. — Кощей, иди сюда!
Кот приходит, садится на пороге, смотрит своими зелёными глазами с выражением «ты опять дура, мама». Протягиваю ему руку. Он нюхает запястье, и шерсть у него на загривке встаёт дыбом. Он шипит. На ожог. Как вчера, когда вернулась.
— Вот именно, — говорю коту. — Это не глюк.
Возвращаюсь в спальню, натягиваю домашние штаны и старый свитер (тот самый, в котором вчера была на поляне — на нём до сих пор смола, но плевать). Иду на кухню. Варю кофе. Запускаю процессор, включаю новости на телефоне — какой-то мужик рассказывает про повышение ключевой ставки. Всё как обычно. Кроме того, что у меня на руке светится магический цветок.
Сижу за кухонным столом, пью кофе (арабика с корицей, без сахара — ритуал, который никто не отменит), и пытаюсь составить план. Пункт первый: вызвать священника. Пункт второй: вызвать экзорциста. Пункт третий: позвонить Лене и наорать на неё за книгу. Пункт четвёртый: проверить, не сплю ли.
Не успеваю перейти к пункту пятому, потому что из печной вытяжки слышится шорох.
Замираю. Печная вытяжка — это металлический короб, который идёт от плиты в стену. В сталинских домах такая штука была, чтобы запахи уходили. Ни разу ей не пользовалась, она просто висит, покрытая слоем жира и пыли. И сейчас из неё сыплется сажа. Прямо на мою чистую столешницу. А потом оттуда вываливается он.
Мужчина. Вчерашний. Босиком, в чёрных брюках и белой рубашке, которая теперь стала серой от сажи. Волосы в пыли, лицо в чёрных разводах, но глаза всё те же — алые, горящие, как угли. Он вылезает из вытяжки, цепляется руками за края, подтягивается и спрыгивает на пол. Приземляется с глухим стуком, поднимает голову и улыбается.