— Ты веришь в судьбу? — спросил я.
— Я кикимора, — ответила она, снимая очки. — Я не верю. Я знаю.
А потом случилась авария. Я лежал на асфальте, смотрел на серое небо и чувствовал, как кровь течёт по лицу, как болит грудь при каждом вдохе. Она сидела рядом на коленях, трясла меня за плечо и кричала так, что уши закладывало:
— Не смей умирать! Ты меня слышишь? Я люблю тебя!
Я услышал. Не ушами — сердцем. Она чувствовала. Она снова была живой.
Я закрыл глаза и улыбнулся.
Свадьба. Она шла ко мне по коридору, и я не мог дышать. Платье было простым — белым, как её ожог. Волосы распущены, в них — живые цветы, которые дала Марфа. Она улыбалась. Не той улыбкой, которую я видел в первые дни — нервной, злой, защитной. А настоящей, открытой, счастливой.
— Ты красивая, — сказал я.
— Ты красивее, — ответила.
Я надел ей кольцо. Она мне. Регистраторша сказала: «Объявляю вас мужем и женой». Я поцеловал её. Нежно, как в Нави. И почувствовал, как её губы улыбаются.
Когда Марфа сказала, что будет двойня, я не поверил. Алиса не поверила тоже. Мы думали — кикимора врёт, придумывает, чтобы нас развлечь. Но она не соврала. Через месяц после свадьбы Алиса пришла с УЗИ и сказала: «Двое. Мальчик и девочка».
Я сел на диван. Кощей запрыгнул на колени, уставился на меня зелёными глазами.
— Ты будешь отцом, — сказала она.
— Я боюсь.
— Чего?
— Что не справлюсь. Что они будут бояться меня. Что я не смогу их защитить.
— Ты защитил меня, — она взяла меня за подбородок, повернула к себе. — Защитишь и их.
Я поверил. Потому что она — Алиса. А я — Яр. И эта связь крепче любого божественного запрета, который пытались на нас наложить.
Я, Огненный Змей, княжеский дружинник, проклятый богом, скитавшийся пятьсот лет по границе между жизнью и смертью, — я счастлив. Потому что она брызнула в меня перцовым баллончиком. Потому что не убежала. Потому что вернулась.
И это лучший день в моей жизни.
Каждый день — лучший.
Глава 27. Финальный аккорд: Рецепт счастья от Марфы
За окошком, что под самым потолком, давно отшумели летние грозы. Сентябрь ушёл золотом берёз, октябрь — прощальным теплом, а ноябрь уже присыпал землю первым снежком — робким, тающим на лету, оставляющим на стёклах мокрые дорожки. В подвальной комнате Марфы Васильевны солнце бывает редко, зато тепло держится всегда — от старой печки, от вечно кипящего чайника, от пузатых батарей, которые леший починил ещё в прошлом году. И пахнет здесь мятой, душицей, мёдом, воском и чем-то древним, неуловимым — чем пахнут только очень старые книги и очень старые кикиморы.
Марфа сидела на своём обычном месте — у стены, под полкой, где пучки зверобоя и полыни свисают почти до её седых волос. На ней всё тот же ситцевый халатик в ромашку, а сверху накинут пуховый платок — зима, всё-таки. В руках — кружка, в глазах — та самая хитринка, которую не скрыть ни очками, ни возрастом.