— Это твоя сила, Алиса, — сказал я. — Не моя. Не Купалы. Твоя.

И тогда я рассказал ей про Веду. Про то, как любил, как был предан, как стал демоном. Я рассказывал, и слова шли откуда-то из глубины, из того места, где я прятал боль пятьсот лет.

Я плакал. Впервые за пятьсот лет. Слёзы текли по моим щекам, падали на светящуюся траву, и я не вытирал их. Не прятал. Она обняла меня, и я почувствовал, как её сердце бьётся в унисон с моим.

— Ты не дурак, — сказала она. — Ты просто любил. Это не стыдно.

Никто никогда не говорил мне таких слов.

А потом настала седьмая ночь. Лысая гора. Я стоял на коленях и смотрел, как Купала щёлкает пальцами. Я видел, как уходит её любовь. Как её глаза становятся пустыми, как у куклы, как стеклянными. Я слышал, как бьётся её сердце — ровно, холодно, как метроном. Я чувствовал, как внутри у меня разрывается что-то, что только начало жить.

— Я люблю тебя, — сказала она. А потом добавила: — Поздравляю. Ты свободен.

Она не чувствовала. Я знал. Но я чувствовал за двоих.

Моё сердце, которого не должно было быть, забилось. Купала снял проклятие, и в груди, там, где раньше был только пепел, появился огонь. Маленький, слабый, но живой. Я понял: даже если она никогда не оттает, даже если навсегда останется пустой, я буду любить её за двоих.

После той ночи я устроился курьером. Мне нужны были деньги, а больше я ничего не умел. Демоном быть проще — щёлкнул пальцами, и всё готово. А тут — велосипед, навигатор, который вечно врёт, заказы, которые путаются, и время, которое неумолимо тикает.

Самые страшные монстры — не те, что в Нави. Не водяные, не лешие, не даже Купала с его укулеле. Самые страшные монстры — это бабки, которые не открывают дверь и заставляют ждать. Я пятьсот лет не боялся ничего, а тут — пенсионерка с клюкой, которая смотрит на меня из-за цепочки и говорит: «Молодой человек, вы почему такой бледный? Недоедаете? Держите пирожок». Я брал пирожок, ехал дальше и думал: «Алиса бы посмеялась». Но Алиса не смеялась. Она была пустой.

Однажды Марфа позвала меня в подвал. Я спустился по скрипучим ступеням, пробираясь между пучками сушёных трав, пахнущих полынью и мятой, между банками с настойками, которые пузырились на полках. Она сидела за столом, вязала что-то маленькое, серое, из мягкой шерсти.

— Это для кого? — спросил я, садясь на табуретку.

— Для твоей двойни, — ответила она, не поднимая головы. Спицы мелькали в её руках с удивительной скоростью. — Мальчик и девочка. Я вижу.

— Мы не планируем детей.

— Они сами спланируются.

Я хотел возразить, но она протянула мне носок. Шерсть была мягкой, тёплой, пахла деревом и овцой.