На периферии замечаю движение и вовремя перехватываю ногу лысого, что превозмогая боль, попытался сбить меня с Кабана. Перехватываю на болевой захват — и его ступня выворачивается, повиснув безжизненной тряпкой. Кирпич, или как там его, похер в принципе, заорал новым тембром, но я только начинал.

— Ну что, кто теперь сучка? — усмехаюсь, довольно-таки позитивно, ну а что унывать? И перехватываю его за колено.

Новый хруст — и сустав вывернут в неестественном положении. Не останавливаясь, ломаю ему бедренную кость, а когда он, заливаясь воплями до хрипа, рухнул, закатывая глаза от невыносимой боли, добавляю ему перелом тазовой кости, заведя его ногу за спину. Финальным аккордом стал позвоночник. Он останется жив, но никогда не сможет ходить. А может и не останется. Как раз интересно будет увидеть, как долго протянет. В общем, не заскучаю.

Кабан, скуля от боли и зажимая вытекший глаз, в ужасе наблюдал за экзекуцией своего товарища. Закончив с тем, поворачиваюсь к нему. Он начал отползать к двери, оставляя кровавый след.

— Не надо, дружбан, мы всё поняли! — забормотал он всхлипами. — Нас заставили! Мы не хотели!

Но увидев, что мне абсолютно похрен, резко перешёл на крик, колотя здоровой рукой по металлической двери:

— ЭЙ, ТВАРИ! СПАСИТЕ!!! НА ПОМОЩЬ!!! ПОМОГИТЕ, СУКИ! ОН ЖЕ НАС ПРИБЬЁТ, БЛЯТЬ! ТВАРИ! ЭТО ПОДСТАВА!

Присаживаюсь на корточки перед ним, кровь из рассечённой брови уже не стекает, но щека вся грязная. Левое предплечье ныло от перелома, как и переломанный палец, но для меня подобное несущественно.

— Жить хочешь, сученыш? — спрашиваю спокойно, похлопывая его по лохматой щеке.

Карабас энергично закивал, размазывая кровь и слёзы по обезображенной морде.

— Молодец, — и улыбаюсь. — Тогда скажешь страже, что первого прикончил тот второй — Кирпич или как там его. Мы с тобой пытались разнять их, но не вышло, они покалечили друг друга. Понял?

— Понял! Я всё понял! — закивал Кабан, да с такой готовностью, будто самой судьбой ему было предназначено лгать.

Жёстко хватаю его за ухо и медленно выкручиваю, заставляя снова завыть от боли.

— Запомни, сука, — говорю ему в это самое ухо. — Напутаешь что-то, и я достану тебя. В любой камере. На краю света. В аду. И что я с тобой сделаю… ох, ты даже не представляешь, что я с тобой сделаю. И когда закончу, напоследок выпью из твоей черепушки твои тупые мозги. По капле. Выдавливая твой ебливый чайник, как прокисший помидор.

Кабан затрясся — не столько от моих слов, сколько от тона. Ведь это была не угроза, а констатация неизбежной реальности.