— Даниил, — удивленно говорит он. — Ты здесь.

— Да, дядь Саш, — киваю я. — Я решил вернуться.

Один его вид заслуживает уважения. Пожалуй, он эталон мужчины и отца: в меру строгий, уверенный в себе, сильный, и безумно любящий свою семью. Именно такой, каким и должен быть настоящий отец.

— Показывай, как живете, — говорит он.

Мне жутко стыдно показывать свой дом, своих родителей, но я доверяюсь ему. Знаю, что не получу осуждений или упреков, и рядом с ним я чувствую себя ребенком.

Показываю рукой, приглашая проходить. Он заходит в прихожую, следом за ним идет полицейский. Они окидывают взглядом прихожую, а их лица не выражают ничего — ни стыда, ни отвращения, ни жалости. Возможно, они такое видят не в первый раз. Возможно, у кого-то даже хуже, чем пожелтевший от сигаретного дыма потолок и ободранные обои.

Я провожу их дальше, показываю свою комнату. Здесь они задерживаются, впиваясь взглядом в мой сломанный, старый стол, который я уже устал чинить. Последний год уроки я делаю на кровати — практически единственной мебели, еще не развалившейся в руках.

Потом мы идем в кухню, где расселся отец. Кажется, ему плевать, что по дому ходят двое чужаков в форме. Но когда они заходят и застывают напротив него, его ухмылка резко слетает с лица. Он выпрямляется на стуле и пытается сделать серьезное лицо.

— В чем дело, товарищи? — спрашивает он.

Лицо морщиться от его лебезящего тона и страха в глазах. Какой же он жалкий! В грязной футболке, с сальными волосами и щетиной на голове он выглядит как истинный алкаш.

Полицейский проходит по кухне, заглядывает в шкафчики и холодильник. Поворачивается к дядь Саше, и я вижу на их лицах удивление. Конечно, там пусто. По-другому здесь редко бывает.

Позади нас вздыхает мама и пытается протиснуться вперед. Я пропускаю ее, чтобы они видели и ее — женщину, давшую жизнь, но не давшую условия для ее сохранения.

Я с трудом вспоминаю, какой она была раньше. Когда-то она делала вид, что заботится обо мне, но память об этом стирается с каждой попыткой защитить своего мужа. Может, раньше она и была хорошей матерью, но я не помню этого. Для меня она всегда — трусливая, безразличная к своему ребенку женщина.

— Почему в доме нет продуктов? — спрашивает дядь Саша у отца.

— У нас временные трудности с деньгами, — встревает мать. — Он пока без работы.

— Насколько временные? — уточняет полицейский.

— Лет шесть, — говорю я. — Столько же он «пока» без работы.

Мама охает и смотрит на меня с укором. А что она хотела? Чтобы я защищал их? Врал, что у нас все прекрасно?

— У тебя ребенок скитается по улицам, сам зарабатывает себе на учебу и еду, а ты сидишь тут и глушишь? — говорит дядь Саша, и тон его не терпит возражений.