А я не знаю, что сказать. Мне так стыдно и стремно, что хочется провалиться сквозь землю. Их жалость, их помощь прожигает во мне дыру, заставляя чувствовать себя слабым и беспомощным. Я столько учился справляться самостоятельно, столько боролся со статусом слабака, и вот вернулся к нему снова.

Дядь Саша хлопает меня по плечу, и они с полицейским быстро уходят со двора. А я смотрю им вслед, понимая, как близки помощь и чувство унижения.

Возвращаюсь домой с сомнением: может, зря я на это подписался? Теперь придут в школу, все узнают. Мне придется быть под постоянным контролем. В доме будут посторонние люди, и это мне совсем не нравится.

Уже представляю, как в школу приходит опека и говорит на весь класс: «Где у вас Кириллов Даниил, у которого отец алкаш, а дома бомжатник? А, вон он, на последней парте». Передергивает от этой мысли.

Хотя чего я ожидал? Что Лерин отец придет и набьет морду алкашу? Я и сам могу, только это бесполезно. Ему просто плевать. Нужно смириться, что помощь взрослых не всегда соответствует нашим ожиданиям. Может, оно и к лучшему. Подумаешь, узнают в школе — и что? Я понимаю, что…

В доме меня уже ждет набыченный отец. Пристально смотрит на меня, не сводя взгляд. Рядом с ним стоит поникшая мать.

— Нажаловался, сопляк? — шипит он. — Ябедой вырос, стукачом?

— Заткнись, — говорю я и пытаюсь пройти к себе, но он закрывает проход.

Мне приходится смотреть на него. На его опухшее лицо с голубыми глазами — точной копией моих. Противно, что внешностью я похож на него. Надеюсь, только внешностью.

— Дань, правда, — тихо говорит мать, — теперь здесь будут службы всякие. Нас затаскают!

— Вы правда думаете, что мне не плевать? — говорю я.

Отец хмыкает и на его лице появляется та самая ухмылка, которую я ненавижу. Она делает меня похожим на него, а я боюсь этого.

— Ты знаешь, что обычно делают со стукачами? — говорит он и делает шаг ко мне.

Я не двигаюсь с места, ожидая, что он будет делать. Даже хочется, чтобы он ударил, и тогда я дам волю своей ярости, своей ненависти. Заставляю его почувствовать всю боль, что испытываю я.

И он замахивается.

Машинально я перехватываю его руку в воздухе, не давая ударить себя. Цепляюсь за его запястье с такой силой, что хрустят кости. Он кривится от боли, и вся его смелость, вся усмешка испаряется в воздухе. Мать охает и отступает, знает, что лучше не вмешиваться.

— Я могу сломать тебе руку, — говорю я и сильнее впиваясь пальцами до боли в суставах. — Обязательно это сделаю, если ты еще раз замахнешься на меня или мать.

С силой отшвыриваю его руку, он теряет равновесие и отступает назад. Потирает красное запястье и хочет что-нибудь сказать, но не решается. А я жду. Пусть скажет, пусть снова замахнется. Держать в себе эту горячую злость уже невыносимо. Она стоит в горле, сжимает внутри все в плотный узел, и просится вырваться.