Проблема была не в рубанке. Инструмент был хороший, из дорогой, качественной стали, и мне было его жаль. Но настоящая проблема была не в нём. Проблема была в вековой, въевшейся в кровь ненависти. В презрении «цивилизованного» человека к «варвару»-орку. В непонимании орком, для которого любой инструмент, это просто кусок железа, ценности чужого труда и наследия. В том, что один считал другого тупым животным, а второй первого слабым, изнеженным червём.

— Оба виноваты, — отрезал я, и в наступившей тишине мои слова прозвучали как приговор.

Я подошёл к орку.

— Ты виноват в порче чужого имущества и производственного инструмента. Будешь отрабатывать его стоимость. Неделю, после основной смены, будешь таскать уголь для горнов и выносить шлак. Руками.

Орк хотел что-то возразить, но, встретившись со мной взглядом, лишь злобно засопел и промолчал.

Затем я повернулся к Йоргену.

— А ты виноват в оскорблении союзника и разжигании розни, что привело к остановке военного производства в военное время. Ты тоже получаешь неделю ночных смен. Будешь помогать орку таскать уголь.

Плотник открыл рот от возмущения.

— Но, барон! Он сломал…

— Он сломал инструмент, — перебил я его, — а ты чуть не сломал наш союз. Я не знаю, что хуже. Но знаю, что наказывать за это буду одинаково. А теперь… — я сделал паузу, обводя их обоих тяжёлым взглядом, — самое главное. С завтрашнего дня вы будете работать вместе. В паре. За одним верстаком. Йорген, ты научишь его обращаться с инструментом. А ты, — я повернулся к орку, — научишься его уважать. И если я услышу от вас хоть одно кривое слово… если я увижу хоть один косой взгляд… я не буду отправлять вас чистить сортиры. Я лично отведу вас обоих на стену. В первый ряд. Без винтовок. И вы будете отбивать штурм голыми руками. У меня всё. Вернуться к работе!

Я развернулся и пошёл к своему верстаку, чувствуя на спине их взгляды, полные ненависти. Толпа молча и быстро разошлась по своим местам. Грохот молотов возобновился, но в нём появилась новая, жёсткая нотка.

Я установил закон. Суровый, но, на мой взгляд, справедливый. Вопрос был в том, как долго он продержится. Я склеил треснувшую чашку, но трещина осталась. И я знал, что при следующем ударе она может разлететься на мелкие осколки, похоронив под собой всех нас.

* * *

Я сидел над чертежами, пытаясь оптимизировать клапанный механизм для нового, облегчённого пулемёта, но мысли разбегались, как тараканы. Голова гудела после разбора полётов с драчунами. Я чувствовал себя не командиром и не инженером, а надсмотрщиком на каторге, который пытается заставить заключённых разных мастей строить корабль, пока вокруг бушует шторм. Каждый мой приказ, каждое нововведение натыкалось на глухую стену из вековых предрассудков, профессиональной гордыни и тупой, упрямой ненависти. Я был чужим, выскочкой, и мне это давали понять на каждом шагу.