Мы держались. Едва-едва, на пределе, на голом упрямстве и отчаянии, но держались. Каждый солдат, каждый лучник, каждый арбалетчик был на своём месте. Они отбивали атаку за атакой, сбрасывали штурмовые лестницы тяжёлыми брёвнами, поливали врага кипящей смолой и градом болтов. Я видел, как орки Урсулы, оставшись без боеприпасов для винтовок, брались за свои огромные секиры и вступали в рубку на стенах, превращаясь в зеленокожих берсерков. Видел, как гномы, короткие и коренастые, выстраивали непробиваемую стену щитов, сдерживая натиск на самых опасных участках. Люди герцогства, рыцари и пехотинцы, дрались с яростью обречённых, защищая свою последнюю твердыню.

— Держатся, проклятые! — прорычал фон Штейн, стукнув кулаком по парапету. Его глаза горели диким, боевым огнём. — Но надолго ли? Их слишком много!

— Они нас просто изматывают. Заваливают мясом, — ответил я, не отрывая трубы от глаз. Я наблюдал за боем на северной стене, где осадная башня превратилась в непрерывный конвейер смерти. — Урсула! Доложи обстановку!

— Мастер, ублюдки лезут, как вши! — донёсся из трубы рёв орчихи, смешанный с лязгом металла. — Дай мне ещё болтов, и я построю им стену из их же трупов! А пока мы их просто рубим! Весело!

Весело. Ей весело. А я видел, как редеют её ряды. Как один за другим падают её воины, унося с собой двух, трёх врагов. Это был неравный размен. Мы были полностью поглощены этой мясорубкой. Каждый из нас, от простого солдата до меня, был сфокусирован на этой узкой полоске камня, на этой линии фронта, где решалась наша судьба.

И в этот момент враг нанёс свой главный удар.

Земля задрожала.

Это был не грохот требушетов, от которого тряслись стены. Это был не удар тарана, от которого содрогались ворота. Это был низкий, утробный гул, идущий из-под наших ног. Он прошёл сквозь толщу камня, заставив башню вибрировать, как струна. Я почувствовал эту вибрацию всем телом, до самых костей.

— Что за… землетрясение? — пробормотал барон, с недоумением глядя на свои ноги, словно земля под ними ожила.

Я опустил трубу и посмотрел вниз, во внутренний двор. И то, что я увидел, заставило кровь застыть в моих жилах.

По всему двору, на главной площади перед донжоном, у конюшен, у складов, там, где только что стояли наши резервы и полевые лазареты, брусчатка начала вздыматься. Десятки уродливых, пульсирующих холмов росли на моих глазах, разрывая вековую кладку.

— Нет… — выдохнул я, понимая, что сейчас произойдёт.

Моё предостережение утонуло в оглушительном треске. Земля разверзлась. Не в одном месте, а в десятках мест одновременно. Словно под нашей крепостью взорвались десятки фугасов. Из дыр, как гной из чумных бубонов, извергая комья грязи и камней, полезли они.