Мои мышцы мгновенно превратились в сталь. Я доверял инженерным расчётам, я доверял баллистическим таблицам. Но за последние недели я научился доверять инстинктам Кайры больше, чем докладам генералов. Если она говорит, что что-то не так, значит, мы уже по уши в дерьме, и оно вот-вот загорится. Я смотрел на хрупкую, беззащитную женщину, идущую к нам с кувшином молока, и видел перед собой змею, готовую к смертельному броску.

* * *

Женщина подошла к нам, и каждый её шаг отдавался в моих натянутых до предела нервах глухим ударом барабана. Она остановилась в паре метров, и я смог рассмотреть её вблизи. Хрупкая, почти прозрачная кожа, под которой просвечивали голубые жилки. Глубоко запавшие глаза, в которых, казалось, застыла вся скорбь этого мира. Потрескавшиеся губы, растянутые в слабой, благодарной улыбке. Она выглядела измождённой, сломленной, вызывающей лишь одно желание — прижать к себе, защитить от всех ужасов войны. Идеальная маскировка. Совершенное оружие, бьющее не по доспехам, а по состраданию.

— Господин Михаил, — её голос был тихим и мелодичным, как журчание ручья. Голос матери, поющей колыбельную. — Я… мы с сыном хотели вас отблагодарить. Вы спасли нас. Вы подарили нам жизнь. Я… я принесла вам немного свежего молока. Это всё, что у нас есть…

Она с поклоном протянула мне глиняный кувшин. В её глазах блеснули слёзы. Настоящие, искренние слёзы благодарности, как могло бы показаться любому другому на моём месте. Любой другой растаял бы. Любой другой с улыбкой принял бы этот дар, чтобы не обидеть несчастную беженку. Но я не был любым другим. Я видел, как напряглась Кайра рядом со мной, её тело превратилось в сгусток концентрированной ярости, готовой к прыжку. Я чувствовал ледяное, липкое прикосновение опасности, которое не спутаешь ни с чем.

— Спасибо, — сказал я, и мне стоило огромных усилий, чтобы мой голос прозвучал ровно и спокойно, а не прохрипел, как у приговорённого к смерти. — Но я не пью молоко. Аллергия.

Я сделал едва заметный шаг назад, увеличивая дистанцию. Это было стандартный вариант ещё с прошлой жизни, когда нужно было вежливо отказаться от сомнительного угощения. Её улыбка на мгновение дрогнула. Всего на долю секунды, но этого было достаточно, чтобы маска треснула. В её глазах, до этого полных вселенской скорби, мелькнул холодный, как лёд, блеск недоумения, быстро сменившийся яростью. Она не ожидала отказа. Её сценарий, отработанный, вероятно, десятки раз, дал сбой.

— Вы должны… выпить, — прошипела она, и её голос изменился до неузнаваемости. Вся его сладость, вся мелодичность исчезла, уступив место змеиному шипению.